Плагиат (Исповедь ненормального)

Карлов Борис

Первые сто свежеотпечатанных страниц были опубликованы в двух номерах журнала «Комсомол» за январь-февраль 1985 года. Маменька, заведующая отделом культуры горкома КПСС, начала поговаривать о переезде в Москву — ближе к секретариату Союза писателей и госдачам в Переделкине.

Пьющего отца, недоразумение семьи, прятали от людей как прокажённого. На всю жизнь у Телегина сохранился комплекс мечты об отце-авторитете, которого можно побаиваться и которыми можно гордиться. Сам того не зная, всех высокопоставленных мужчин, от начальника по работе до президента России, он бессознательно

воспринимал как своих отцов и приписывал им почти мистические качества непорочности и всемогущества.

Ударила перестройка, разговоры о переезде в столицу прекратились, всё и без того летело под откос.

К тому времени Телегин уже закончил журфак и работал в молодёжной газете «Трудовая смена». Сотрудники редакции приходили после обеда, а расходились поздним вечером, часто нетрезвые. Но утром, ровно в десять, после большой чашки кофе, Телегин садился за машинку и, в согласии с планом и наработанной привычкой, набивал главу «Генерального секретаря».

В 1989-м рукопись была закончена, отредактирована и перепечатана машинисткой в четырёх экземплярах. Маменька отнесла первую копию в редакцию «к Алексею Григорьевичу». Месяц спустя в одной из центральных газет появился очерк о подающем надежды молодом писателе.

Но всё уже стремительно менялось. Издательство под различными предлогами тянуло с публикацией.

К 1991-му Телегин был уже почти готов. Он смиренно переправил заголовок, и трилогия «Генеральный секретарь» превратилась в трилогию «Первый Президент».

Но теперь издателей не устраивал и «Президент» с его сомнительной, скорее теперь смахивающей на компромат, вымышленной биографией.

Прошло ещё пять сумбурных лет. К концу девяностых Телегин предлагал издателям эпопею о династии русско-финского коммерсанта, открывшего в Питере сеть ресторанов быстрого питания «Самовар». Но призыв к поиску положительного героя ещё не прозвучал, и «Первый миллион» столь же решительно отклонили.

Очередной римейк, который он принёс в редакцию в 2002-м назывался «Олигарх». И тут, как чёрт, откуда-то выскочил одноимённый фильм про Березовского. Рукопись возвратили сочувственно, без комментариев.

Наступил февраль 2004-го. Телегину стукнуло сорок четыре. Двадцать лет он работает в молодёжной газете, двадцать лет пишет этот проклятый роман, ставший его наваждением и кошмаром. Настоящая творческая жизнь, которая, наверное, могла состояться, но как-то иначе, пролетела мимо, едва успев пролепетать «извините…». Позади первая жена и дочка, с которыми он почти не видится после развода. Могила родителей, на которой он ни разу не был. Секретарь Ниночка, на которой он двадцать лет назад должен был жениться и которая теперь уже не очень похожа на невесту. Пятнадцать тысяч долларов в банке, который лопнул. Сгоревшая зимой дача. Комната в коммуналке, доставшаяся ему после второго развода.

Новая версия эпопеи называется «Законник». Это история вора в законе, достигшего высшей власти.

— Крысятника держали четверо. Гусев оттянул мошонку и стал резать её у основания тупым ножом. Нечеловеческий крик прорезал тишину тюремных коридоров.

— Откуда в камере нож? Тем более тупой…

Телегин не знает, тюрьму видел только по телевизору.

Редактор

пожилой, лысый, худощавый. Повидал всякого. По крайней мере, на бумаге. Листает дальше, изредка на несколько секунд замирает. У него такая отвратительная манера — находить и проборматывать вслух наиболее, как бы это сказать, ароматные участки текста…

— В коридорах государственной Думы было пусто. Гусев закрыл дверь кабинета и щёлкнул замком. Берёзкина прильнула к его мускулистому телу, ладошка скользнула под ремень…

— Прямо как в песне… — замечает редактор. — Там рябина, а у вас берёзка.

— Диван-то кожаный, холодный, а вы с меня уже трусики стащили… Какой он у вас стал большой… товарищ министр. Можно потрогать? Давайте, давайте, ближе, ещё…

Оксана Берёзкина, председатель партии «Женщины без границ», обхватила Гусева за бёдра и притянула к себе, к алым трепещущим губам.

— Понятно откуда: «Авдотья обхватила Никифора за шею и притянула к себе, к жарким трепещущим губам…» Это ладно… Только там, раньше, у вас большой кусок, страниц на сорок, заседание комитета по рыболовству… квоты… Это надо сократить. Или лучше вообще убрать.

Пока редактор листал и рассеянно бормотал вслух, Телегин начал догадываться, что и теперь всё напрасно. Эпизод с конфликтом по поводу квот на вылов минтая он считал лучшим из всего переписанного заново.

— А правда, что в тюрьме мужчины друг друга… ну, по-другому, совсем неприлично, сзади?..

— Бывает, если петух, опущенный…

— А у нас в Думе, такие есть?

— Кого только нет. Тут всё как в зоне, один к одному. И бугор, и мужики, и опущенные…

— А меня можешь? Как петуха?.. — Берёзкина встала на колени, прогнула спину, отбросила волосы и обернулась. «Зачем она это делает? — подумал Гусев и послюнявил палец. — Рассчитывает получить комитет по строительству?..»

— Ого… — редактор безотчётно послюнявил палец и перевернул страницу. — Тут у вас посильнее «Фауста» Гёте… Дальше, как говориться, детям до шестнадцати. Чувствуется глубокое знание вопроса.

Телегин покраснел и даже взмок. Какое ещё знание вопроса. Вся эта галиматья от отчаяния. Он даже матом ругаться толком не умеет. А что писать после всех этих… Кто купит книжку, если её не жгли в кострах и не топили в гигантском унитазе?

— Тут у вас не по делу… на свадьбе говорят. «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день». Это на похоронах принято. Ну, душа к новому хозяину… вы понимаете.

Пока Телегин думал, редактор прицепился к другой неточности.

— А Борис Абрамыч твой — душегуб. Сколько душ невинных загубил? Одних только депутатов в думе — пять нераскрытых убийств…

— Фамилия другая, — пояснил Телегин.

— При чём тут фамилия. Сколько душ по-вашему может загубить один душегуб? Как вы себе это представляете? Да разумеется, одну, свою собственную, поэтому так и называется.

«Дурак, медведь, животное! — мысленно обругал себя Телегин. — Графоман Графоманович. Сидел бы у себя в газете, сочинял фельетоны. Ан нет, всё туда, в большую литературу, ломая и сшибая… Если опять скажет „нет“, сегодня поставлю на этом точку».

— Знаете, Александр… — редактор поднял голову.