Плач перепелки
Шрифт:
— А мне будто не все равно, эти или другие! Главное, коровы, считай, нет во дворе!
— Ну, до коровы ей, положим, еще далеко, — спокойно возразил дедок.
— Может, найдется твоя телка, — посочувствовали Егору почти хором остальные мужики.
— Ладно! — махнул рукой раздосадованный Егор. Ему не хотелось смотреть не только на Чубаря, но и на своих.
Чубарь спросил, ни к кому прямо не обращаясь:
— Значит, немцев у вас нет? Мужики заулыбались.
— Да вот, — сказал один, — сами стоим, будто
— А я говорю, пустяками занимаетесь, — не утерпел Егор. — Это еще кто знает, как оно лучше. Я вон если бы из пуни не выпускал свою, так, наверное, теперь цела была бы.
— Но почему ты считаешь, что твою телушку обязательно красноармейцы зарезали? — попытался еще раз убедить Егора Чубарь.
— А я не говорю, что красноармейцы, — уже огрызнулся Егор. — Теперь хватает… и красноармейцев и не красноармейцев. Один коня уведёт, другой телку.
— А немцев ты даже в расчет не берешь?
— Охота немцам телкой заниматься! Им пока гусей да кур хватает. Да и красть они не будут. Придут во двор и заберут что захотят.
— Егор правду говорит, — становясь на сторону односельчанина, сказал дедок.
— Ага, — подтвердили, кивая головами, мужики.
— Позавчера они тут показали себя, — снова сказал старик. — А сами кто будете? — спросил он Чубаря.
— Партизан. — Чубарю захотелось сразу показать ширяевским мужикам, что перед ними не простой прохожий.
— Во-во! — почему-то воскликнул при этом Егор.
— Да, партизан, — будто наперекор кому-то, повторил Чубарь и почувствовал, как в этот момент в сознании его произошло самое важное: он уже спокойно называл себя в новом качестве, на которое пока, как ему казалось, не имел и оснований.
Хотя ширяевские мужики и до этого видели, что Чубарь не простой бродяга, а вооруженный человек, значит, имеет если не власть, то отношение к чему-то очень важному, но ответ его удивил их. Слово «партизан» для здешних крестьян было пока не только непривычным на слух, но и не вполне понятным. Конечно, они слышали про партизан еще с гражданской войны, но тогда в этой местности партизаны не действовали, и потому представление о них складывалось преимущественно по слухам.
— Так как это теперь будет? — спросил разговорчивый дедок. — Здоровых мужиков забрали в армию. Значит, воюют на фронте. А в партизаны, должно быть, будут набирать тех, кто не подпал под мобилизацию. Таких вот, как Корней, — и он показал глазами на плечистого, но уже действительно не призывного возраста человека, — или Влас, — и снова дедок перевел прищуренный, как для прицела, взгляд на второго мужика, будто этим выдавал односельчан Чубарю, — Евтих вот…
Стоявшие поблизости поглядывали па него и Чубаря со снисходительными улыбками — явно дедок был известным деревенским
— Ты, дед, тоже пойдешь в партизаны, — догадываясь об этом, сказал Чубарь голосом, в котором слышались и шутливая угроза, и достойное уважение к старику.
— А что? — выпятил грудь тот.
— Так вот и записывайся первым, — будто обрадовался притихший Егор.
— А ты?
— А у меня билет. Я по закону.
— Так это еще неизвестно, какой закон па билеты выйдет, когда в партизаны набирать станут. А у меня, правда, глаза слабы. Даже из такой вот не попаду, — старик кивнул на Чубареву винтовку. — А что за стрелок, если немец удрать может из-под ружья?
— Ничего, мы для тебя привяжем немца к забору, — загомонили мужики, — попадешь куда след.
— В ж…
— Хо-хо-хо…
Чтобы еще больше оправдать в глазах мужиков свое появление в деревне, Чубарь спросил:
— Где же ваше начальство?
— Какое?
— Ну, председатель колхоза.
— Ищи ветра в поле, — поспешил свистнуть Егор.
— Да, наверное, подался с обозом куда-нибудь, — уточнил мужик, которого дедок назвал Корнеем.
— А он вовсе и не в нашей деревне жил, — подсказал другой крестьянин, кажется, Влас.
— Мы объединены были с Гореличами, — начал объяснять Корней. — В Гореличах и колхозная контора, и председатель там жил. А у нас тут полеводческая бригада, третья.
Между тем дедок был настороже — продолжал свою тему.
— Интересно, а сами вы партизан или уполномоченный по партизанам? — перебивая односельчан, спросил он Чубаря.
— Все вместе — и партизан, и уполномоченный, — ответил, усмехаясь, Чубарь.
— И документы имеешь?
— Есть и документы. А зачем они тебе?
— Да так.
— Он у нас дюже грамотный, — сказал, осклабясь, Егор. — Всем интересуется.
Мужики захохотали.
— Вам лишь бы!.. — осердился старик. — А я хотел спросить, как думает человек. Он же, должно быть, начальник, раз в партизаны пошел. Вот я и хочу спросить. Наши скоро вернутся?
— А ты как думаешь? Дедок пожал плечами.
— Забрал же вон сколько…
— Что забрал, то и отдаст, — веско сказал Чубарь.
— Да это так, — вздохнул старик. — Чужое не свое. Чужое отдай.
— Я ведь тоже толкую мужикам, — снова встрял в разговор Корней, — на нонешний год даже знак господний таков, что все за нас. Война началась в святой день. В году есть один такой день, когда наша православная церковь отмечает память всех святых русской земли. И вот этот день пришелся нынче как раз на двадцать второе июня. Люди, знающие святое писание, говорят, что такое совпадение не случайно. Это не иначе знак милости святых к нам, грешным.
— А ты что, тоже из святых? — внимательно посмотрел па Корнея Чубарь, будто хотел отыскать в его облике какие-то скрытые черты.