Плачь, Маргарита
Шрифт:
Карин позже рассказала Рудольфу, как хохотал Гитлер, также отправившийся на дамскую охоту, а тем временем Борман, не расстающийся со своим блокнотом, записал туда следующее: «Убийство всегда убийство. У меня есть серьезное намеренье сделаться вегетарианцем. К сожалению, немцы слишком традиционны, и это не приживется, но для себя я почти решил».
Пока все общество гоняло белок, осыпавших людей пластами девственного снега, в уютном доме оставались впавший в спячку Геббельс, младший Гесс — за хозяина и Роберт Лей, которому врач по телефону запретил еще сутки выходить на
Роберт тоже чувствовал сильное стесненье, Рудольф был прав, говоря, что она для него не просто девчонка из тех, что гроздьями вешались на него повсюду, — она для него часть, может быть, самого ценного после всех пережитых потерь — мужской дружбы.
Не будь Маргарита его сестрой, Гесс позабавился бы, наблюдая за Робертом, не знающим, как себя повести в банальнейшей ситуации — наверху влюбленная девушка, с которой нужно хотя бы поболтать из приличия. Ситуация, впрочем, была не совсем банальная. Рудольф не поставил впрямую никаких условий, лишь высказал пожелание; однако Лей понимал, что, вступив сейчас в любые, даже самые невинные отношения с Маргаритой, он возьмет на себя ряд обязательств, казавшихся ему почти невыполнимыми. Нет, он не был в себе настолько уверен, чтобы сказать: да, с нею я стану другим! Он мог лишь отважиться на попытку… Бросить пить, сдерживать свои скотские инстинкты, сделаться хорошим мужем прелестной, умной женщине; наконец, почувствовать себя здоровее, энергичнее, избавиться от этих припадков, вечной головной боли и отвращения к себе. Разве игра не стоила свеч? Не говоря уж о партийной карьере, о том неотразимом влиянии на фюрера, которое он приобретет через Гесса…
На этих мыслях Роберт, впрочем, поморщился, по-настоящему это его не волновало. По-настоящему он боялся другого — сорваться окончательно и потерять те крохи уважения к себе, за которые он временами отчаянно цеплялся.
Заснеженный сад за окнами уже тронули первые сумерки, а Роберт все маялся в гостиной, с отвращением глядел в готические зеркала, потягивался в креслах и, подсев к роялю, наигрывал мельком услышанные легкомысленные французские песенки. Он не узнавал себя… Его девиз был — принять решение и выполнять! С одним уточнением: решение может быть абсурдным, но выполнение — абсолютным. Так он заявил однажды на совещании у фюрера, и это немедленно было принято всеми как «принцип вождя».
Решения не было. Если и было, то только — бежать, бежать прочь сломя голову… Он вздрогнул, услышав твердые, быстрые шаги, и встал. Вошла Маргарита. Она остановилась в центре комнаты и вздернула подбородок.
— Поскольку все уехали, брат считает, что я должна вас развлекать. Извольте, я готова! Что вам угодно — рождественский стишок, песенку или танец? Или все подряд? С чего начать? — Она сделала еще несколько шагов. Ничего в этой раздраженной девушке не осталось от сказочной Гретхен.
— На кого вы сердитесь? — спросил он.
— На себя! Зачем вы остались? Мой брат проповедует какую-то иную религию, новый мировой порядок,
Он молча протянул руку. Грета подошла, не понимая, но сделала то, что не требовало объяснений, — подала ему свою, и он несколько секунд держал ее пальчики. Потом она отняла руку и нахмурилась.
— Извините. Я не знала. Что с вами?
— Простуда, наверное.
— У вас болит горло, голова?
— Да, немного.
Она подошла к роялю, потрогала пальцем клавиши. Одна звякнула слегка. «Видел бы меня сейчас кто из боевых товарищей, — думал Роберт. — Они бы лопнули со смеху. Но что делать, если последняя достойная девушка, за которой я романтически ухаживал, была моя тридцатисемилетняя жена… А ведь они чем-то похожи, — вдруг поразился он, — та тоже то сердилась, то делалась очень нежна».
— Хотите, чтоб я поиграл? — спросил он. Маргарита нервно повернулась.
— Руди сказал…
Ох уж мне этот Руди! Роберт стиснул зубы, но улыбнулся.
— Ваш брат предпочитает Моцарта. Это, кажется, его любимое… — Он сел к роялю и заиграл «Маленькую ночную серенаду».
— Нет, не нужно… — Она чуть дотронулась до его плеча. — Пожалуйста.
— Вам не нравится? Я теперь редко играю. Растренировался. Но мне больше нечем вас развлечь.
— Меня не нужно развлекать. И мне очень нравится. Я только не понимаю, — она отошла к окну и стояла вполоборота к нему, — я не понимаю, зачем вам эта политика. Вы же музыкант.
— Нет, и никогда не был. Она пожала плечами.
— Я не понимаю.
«Нечто подобное я недавно говорил Рудольфу, — усмехнулся про себя Роберт. — Что же он мне тогда ответил? Да, что-то о воле и вере».
— Эта политика, как вы ее назвали, — всею лишь стремление изменить печальную участь Германии, — сказал он.
— Насильственным способом?
— А что в нашем мире совершается иначе?! Другого способа у природы нет. Через силу к радости!
— Быть жертвой — меньший грех.
— Случается, что, рождаясь, дитя губит свою мать. По-вашему, оно грешно?
— Младенец действует бессознательно. Им движут силы природы.
— Они движут и нами. Государства, как люди, рождаются и умирают. Вот и новая Германия должна родиться. Сама природа вытолкнет ее из чрева Европы, которая при этом вполне может и… отдать концы.
— А если Бог решит иначе? Если во время несчастных родов он решит сохранить мать?
— Бог? Мы в этой гипотезе не нуждаемся. Она неприняла шутки:
— Нет Бога — нет и греха. Нет греха — нет и кары за него. Что же вы оставляете?
— Право сильного.
— Сильного без разума? Сильного без души?
— Разум — это воля вождя. Душа — его вера.
— Его? — Она отвернулась от окна со странной улыбкою.
Роберт понял, что охотники возвращаются. Он ясно представил себе Адольфа в нелепой меховой шапке и огромных мохнатых сапогах.
— Что ж, Христос ходил в рубище, обдирая босые ноги о камни Иерусалима.
— Христос? Но ведь вы в этой «гипотезе» не нуждаетесь!