Плач Агриопы
Шрифт:
Выдал радиоволне кредит доверия, решил обождать переключаться на что-то другое и тут же был разочарован. Раздались позывные радиостанции, — короткий бравурный джингл, — и молодой женский дикторский голос пообещал порадовать меломанов «чем-то особенным» после короткого выпуска новостей. Рука Павла потянулась к ручке настройки, но внезапно замерла на полпути, а потом и вовсе опустилась безвольно. Радио сообщало:
– Всемирная организация здравоохранения сегодня утром заявила, что скорость и масштабность распространения нового неизвестного заболевания, которое журналисты уже успели окрестить Босфорским гриппом, позволяют характеризовать его как массовую эпидемию. На сегодняшний день с подозрением на Босфорский грипп госпитализировано более полутора тысяч человек. Напоминаем, что первые заболевшие появились около шести дней назад, сразу
Управдом чертыхнулся. Впрочем, его настроение, и без того испорченное опозданием в аэропорт, лишь на мгновение упало ещё ниже, укатилось под плинтус; потом оно даже, как будто, слегка поднялось. Павел, бесспорно, боялся за девчонок, но, как любой здравомыслящий человек, понимал, что эпидемии, наподобие птичьего, кошачьего, свиного или крокодильего гриппа, — это, в первую очередь, сытный кусок хлеба с маслом для медиков и фармацевтов. Он не был горячим сторонником пресловутой теории заговоров, но ничуть не сомневался: соблазну придумать и продать дорогущее лекарство от несуществующей болезни сможет противостоять далеко не каждый здравоохранитель земного шара. Клятва Гиппократа покупается и продаётся точно так же, как любые другие клятвы и посулы. Как правило, в этом нет ничего хорошего, кроме плохого, но не на этот раз: сегодня, благодаря бездельникам и перестраховщикам из Минздрава, у Павла есть-таки шанс встретить Еленку с дочкой. Должно быть, их промурыжат на контроле битый час, если не больше, — а уж за час он прорвётся в Домодедово через любые пробки.
Каширское шоссе порадовало — восемь полос вмещали всех, желавших прокатиться в обоих направлениях, хотя разновеликого транспорта сновало туда-сюда и немало. Павел так и не стал менять радиоволну, дождался окончания новостей (рассказали про взрыв бытового газа в пятиэтажке в Удмуртии, про разгромный проигрыш питерского «Зенита» в Кубке Чемпионов), а потом послушал ещё немного музыки. Диктор не обманула — композиции шли незаезженные, всё больше «британцев»-семидесятников, — и управдом, время от времени, даже подпевал кое-чему знакомому.
Подъезжая к аэропорту, Павел ещё раз набрал Елену, снова безуспешно. Когда здание аэропорта, слегка похожее на сплюснутую котлету, уже отчётливо различалось за мутноватым ветровым стеклом, управдом решил, что не станет экономить и парковаться на отдалённых парковках, а встанет на самую ближнюю от входа и самую дорогую. Свободных мест на ней в это утро было не так, чтобы много, но для Павла местечко нашлось. Он пробурчал кое-что нелицеприятное в адрес широченных джипов и лимузинов представительского класса, нахально перегородивших дорогу, чуть не сбил здоровенную мусорную урну, уступая одному из наглецов, и, наконец, запарковался поближе к выезду со стоянки. Павел надеялся, что ждать отпускниц ему придётся не долго.
В Домодедово было суетно и людно, как всегда. Никаких особых мер предосторожности, в связи с карантином, управдом не заметил. Зато, подойдя к электронному табло прилётов, легко обнаружил там рейс, пассажирками которого числились Еленка с Татьянкой. На удивление Павла, статус рейса не был отражён вообще. Ни «прибыл», ни «задерживается», напротив комбинации из букв и цифр и надписи: «Анталья», — не значилось. Слегка занервничав, Павел принялся — раз за разом — набирать телефонный номер бывшей жены, но нудный служебный голос продолжал утверждать, что телефон Еленки выключен, или находится вне зоны доступа. Управдома хватило на полчаса волнений и метаний; после чего он отважился на то, что делать ненавидел — вступил в контакт со служительницами информационной стойки аэропорта.
Нелюбовь к таким контактам была у Павла профессиональной: ему, в
– Встречаете шестьсот восьмидесятый, чартерный, из Антальи? Кто у вас там?
– Жена и дочь, — Павел слегка опешил; мужчина был скорее мрачен, чем просто деловит и серьёзен.
– Назовите фамилию, — бросил грузный.
– Мою? — уточнил, с захолодевшим сердцем, управдом.
– Если у вас с женой одна фамилия — можете вашу; если нет — фамилию жены, — Похоже, мужчина совсем не шутил, хотя сказанное прозвучало слегка комично; Павел назвал фамилию.
– Пойдёмте со мной, — Собеседник махнул мясистой рукой и, не оглядываясь, пошагал прочь от информационной стойки. Управдому оставалось только догонять провожатого.
Сперва грузный шёл быстро, — внушительный зад так и выпирал из-под пиджака, так и вихлялся из стороны в сторону; Павлу казалось, он следует за огромным откормленным гусем, но ему было не до смеха. Совсем неподалёку от зоны таможенного контроля, мужчина повернул к двери «только для сотрудников аэропорта» и решительно её толкнул. Дальше пришлось двигаться по каким-то пандусам и лестницам, по стерильно белым коридорам без единой двери. Провожатый Павла изрядно запыхался и сбавил ход.
– Что случилось? — решился управдом на вопрос. — Это как-то связано с карантином?
– С эпидемией, — поправил мужчина. — Это связано с эпидемией. Подробности вам сообщат через десять минут, мы почти пришли.
Провожатый тяжело ухнул, ещё раз взбежал по узкой лестнице, и — театральным жестом, который у него, вероятно, получился случайно, — распахнул сдвоенные широкие двери. Павел ожидал нового коридора на новом этаже, потому зажмурился, когда ему в глаза хлынул поток чистого дневного света.
Он оказался словно бы на огромном балконе, с которого открывался вид на взлётное поле. Скорее, на какие-то его задворки, потому как самолёты, отчётливо видимые за огромными панорамными окнами, не готовились к взлёту, а мирно спали в радужных масляных лужах. Балкон был настолько широк, что, скорее, ему пристало называться залом. Да это, вероятно, и был зал — может, часть транзитной зоны: Павлу показалось, он увидел на стене, напротив окон, табличку с надписью «Transit». Но вчитываться в таблички ему было недосуг: он замер, поражённый кипучей деятельностью, которая развёртывалась, на его глазах, на каждом метре свободного пространства.
Прежде управдом видел такое только в кино. Десятки людей в медицинских халатах и масках сновали во всех направлениях. Причём маски выглядели весьма внушительно: не марлевые тряпицы на резинке, а этакие намордники дезинфекторов с несколькими широкими раструбами в районе рта. В глазах рябило от пластиковых разноцветных ширм и объёмных мультяшных палаток. Зачем нужны были палатки — Павел не мог даже вообразить, но на обычные туристические они походили мало: составленные из толстых, похожих на зефир, надувных блоков, они имели пристройку перед входом — что-то вроде деревенских сеней, — и в эту пристройку периодически заходили «дезинфекторы», сперва открывая прорезиненный полог на длиннющей застёжке-молнии, а потом засовываясь в какое-то подобие мембраны фотографического затвора. Но самое удивительное и тревожное скрывалось в дальнем конце этого — не то балкона, не то зала. Там, из надувных блоков, скроенных по образцу палаточных, была выстроена целая стена — от потолка до пола. В этой стене не имелось никаких намёков на дверь, зато были прорезаны два широких окна, через которые, еле-еле, из-за дальности расстояния, просматривалась и вовсе космическая тусовка: какие-то высокие фигуры, в жёлтых костюмах полной химзащиты, механически двигались между здоровенными полиэтиленовыми коконами. По здравому размышлению, Павел пришёл к выводу, что он смотрит не на надувную стену, а на что-то вроде мобильного, герметичного бокса. Управдому совсем подурнело: он представил себя внутри; представил, как к нему приближается дурацкий жёлтый скафандр, — и содрогнулся.