Питирим

Костылев Валентин Иванович

Пойдет брага через край - не удержишь. А такое уже есть. Царю нужны деньги на войну, царь приказал подушную перепись произвести, а некоторые расколоучители в керженских лесах пошли против: учат народ бежать от переписчиков, как от "уловителей антихристовых". И многие раскольничьи толки царя на молитве не поминают и крестьянам внушают о царе не молиться. Рубить для кораблей лес тоже не идут. И тут пугают "антихристом"... "Это не царь-государь, - говорят вожди раскола, - который чернь разоряет, а больших господ сподобляет, но антихрист". По

деревням ходит сочинение "Врата", в котором написано, что не надо платить даже и податей. Вот куда пошло!

Духовный приказ чутко ко всему прислушивается, зорко приглядывается и жестоко наказует подозрительных. Не успевают чернила просохнуть об одном враге, тащат за шиворот нового. От битья шелепами руки болят и поясницу ломит у дьяка Ивана Спиридонова и у самого преосвященного.

Дьяк устал. Дьяк хочет жить, а некогда. Невозможное дело быть дьяком у преосвященного! Грозен владыка нравом и, - что таить от себя? несправедлив и мыслию божий генерал. За что он бросил в подземелье курчавого парня? Над этим третьи сутки ломает голову дьяк - так и не додумался.

Весна. Тянет на волю, в посад. Сегодня звал к себе на посиденье правитель кабацкой конторы отец Паисий. Открыл он еще третий кабак, во имя отца и сына и святого духа! Мошну государеву набивать. Хотел отец Паисий показать диковинных красавиц, приведенных им из Городца, из цыганского табора. Тошно сидеть здесь, ковыряя от скуки в носу. А парень, понятно, не виноват ни в чем и приведен по некоторой неизвестной никому причине. Такие случаи бывали. Это тайна самого владыки.

Из Дмитровских ворот по двору прошагало десятка два гвардейцев, недавно присланных в Нижний из Питера по требованию Питирима. Вдоль стены, в мусорных кучах, возились псы, одичалые, зубастые, бегая за сукой. Скулили.

– Кобели проклятые!
– икнул дьяк Иван с досадой и опять сел за бумаги.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Набухают почки на сиренях. Лиловая дымка безмятежности в кремлевских садах. По Ивановскому съезду изредка сходят к Волге монахи Духовного приказа поить и купать лошадей. Лица монахов, бронзовые от загара, заросли волосами, как крыши кремлевских приживальщиков бурьяном. Путаясь сухими ногами в черных узких рясах, монахи шагают угрюмо, задумчиво. Брови хмуро сдвинуты. Монахи кричат на коней, которых тянут за собой, - сипло, злобно.

Волга велика и широка - об этом сложено много песен, и поют их рыбаки, отваливая в челнах от нижегородских берегов. И часто можно слышать, как весело и задорно разливается буйная песня по реке, песня о былом удальце вольницы понизовской - о Степане Разине. Жив он в народе, не умер. Недаром архиерейские мушкетеры стреляют из монастырских кустов по тем челнам, в которых песенники вспоминают старь.

А почему? Кому помешало веселье речных странников? Кого возмутили безвестные скитальцы волжских пустынь? Об этом думать не велено.

Шепчутся по секрету посадские - смута еще не кончилась. Смута

впереди. Она притаилась, залезла в берлоги, в землянки по лесам керженским и ветлужским, сидит там в чаще, в дуплах, в корнях, напыжилась и не сводит налитых кровью глаз с поповской крепости, с ее зубчатой белой стены. Ждет своего часа.

Преосвященный Питирим об этом постоянно говорит своей пастве и предупреждает. Вот почему голые всадники косятся в сторону белеющих в синеве парусов недоверчиво.

В это утро к берегу тихо причалил стружок. В нем сидело трое. С виду рыбаки. Резная корма у струга, нарядная. Загораживаясь ладонью от солнца, с любопытством наблюдали рыбаки за тем, как волосатые иноки, сидя на лошадях, один за другим погружались в воду.

– Бог в помощь, святые отцы!
– крикнул один широкоплечий приземистый усач, стриженный под скобку. Его маленькие глазки светились лукавой приветливостью. Такие люди бывают разговорчивы и часто расспрашивают о том, чего никак нельзя рассказать. Может, потому монахи и не откликнулись на приветствие.

Рыбака это не смутило, и он продолжал:

– Э-эх, и кони! Гладкие!

И, молодцевато покрутив опущенные книзу усы, крикнул громко, во весь голос:

– Монастырские, чать, али какие?

Окруженные взлетами брызг, тяжело фыркая и покачивая от усилий красивыми головами, кони вихрем вынесли всадников из воды на берег. Монахи оглядели говоруна недоверчиво.

Другой рыбак - с виду много старше. Таких темноглазых, с длинной седеющей бородой мужиков, прямых и степенных, рассеяно много по деревням. Это те мудрые старцы, на которых опирается власть. Монахи, к своему удовольствию, увидели, как он дернул за рукав приятеля и недовольно заворчал на него.

Третий был в рясе, и, выйдя на берег, задумчиво отвернулся, как бы не желая казать своего лица.

Голые всадники, поправляя медные кресты на груди, слезли с коней, погладили их и стали одеваться. Лошади фыркали, брызгаясь, дергали боками, взбивали копытами землю. Юный монах держал коней за повода, пока остальные торопливо натягивали порты и рубахи.

Рыбаки занялись своим делом: принялись приводить в порядок снасти, вычерпывали воду; командовал старик; усатый покорно подчинялся ему и, согнувшись, работал в лодке, искоса поглядывая в сторону соседей.

– Кто вы такие будете? С какой стороны?
– тихо спросил один из монахов.

– А? Мы рыбачим... Борские. Христос воскресе!

Старый рыбак заморгал добродушно и почтительно ласковыми глазами.

– Не изволите ли стерлядку или судачка? А? Для праздничка!

– В трапезную, кашевару!
– закричал монах в самое ухо старику.

– То-то, мы промеж себя так и кумекали.

Высокий в рясе стоял, как истукан, спиной к монахам, смотрел туда, где Ока вливается в Волгу.

Монахи молча повели лошадей в гору и только один раз уныло оглянулись назад, на рыбаков. О чем они думали в этот момент, трудно сказать.