Питер
Шрифт:
— Блин, — сказал Иван. — Что происходит?
Пум.
— Ничего, Ваня, — голос профессора летел тяжело, с гипнотическими остановками и зависаниями. Буквы из прохладного пластика и хирургического металла на стыках. Иван фактически видел эти круглые блестящие заклепки на их боках. И белый, матовый пластик. Нет, теперь дерматин.
Нет, белая кожа. С рельефным рисунком.
Одна из букв «К» долетела до Ивана и сдвинула его в стену, отлетела, отпружиненная.
Иван отшатнулся.
— Да… такими темпами я скоро начну по стенкам бегать.
— Тут есть некий метод противодействия, — сказал профессор.
— Какой же?
— Во-первых:
— Ээ… Дальше.
Иван двинул головой. Если я начну смеяться над анекдотом, рассказанным профессором, — все, кранты. Значит, крыша у меня точно поехала.
— Во-вторых, — сказал Водяник обиженно. — Руки у нас свободны, верно?
— Подрочить предлагаете? — в голосе Уберфюрера был неподдельный интерес. — Онанизмом только и спасемся, Проф? Наши руки — не для скуки.
Обида Водяника выросла в размерах и теперь напоминала слона. Иван видел серую, в морщинах, слоновью кожу. Такой как наступит, — подумал диггер, — мокрое пятно останется. Блин.
— Вам бы только одно!
Слон начал кричать. Иван удивился. Теперь слон был профессором.
— У меня голова болит, — сказал вдруг Кузнецов. — Вы когда говорите, у меня как будто сверлит кто… вот сюда, в висок. Больно.
— Это нормально, — успокоил его слон. Взмахнул хоботом. — То ли еще будет.
— Так для чего руки? — Иван удивился, до чего равнодушно звучит его голос. Словно издалека. Размеры его тела и голосов все время менялись, плавали.
— Не знаю, как некоторым молодым людям, — съязвил Водяник, — а так руки — для того, чтобы получать тактильные ощущения!
— А я про что? — удивился Убер. Голос его плавал где-то поверху, над головой Ивана. Такое ртутное пятно под самым потолком камеры.
— Ощупывайте пол, Иван. Михаил, вас это тоже касается. Пытайтесь, скажем так, видеть кончиками пальцев… Описывайте ощущения. Видите, уже два канала сенсорной информации мы задействуем.
— А в-третьих… — профессор помедлил. — Мечтайте. Вспоминайте. Это же идеальные условия для медитации. «Религиозный опыт» можно получить не только от ЛСД или фиолетовой пыли. Понимаете?
— Вы это серьезно, Проф? — спросил Уберфюрер. Его голос потяжелел и перелился в ртутную обтекаемую каплю, опустился ниже. Иван чувствовал присутствие и движение этой капли чуть выше своей головы, чуть дальше к профессору.
Тот, правда, уже был совсем маленьким слоном.
— А что делать? — сказал Проф. — Кстати! Кто знает какие-нибудь стихи?
— Именно стихи? — удивился Кузнецов. — А почему?
— Сенсорный голод — напрямую ведет к эмоциональной заторможенности. Человек скучает по любым поводам развеять скуку, но когда получает задание — он к нему равнодушен. Мы не можем потерять волю к борьбе.
Пауза. Капля Уберфюрера изогнулась и достигла профессора, зависла, рассматривая.
— Вот теперь, Проф, — сказал Убер. — Вы говорите дело. Всем проснуться! Кто первый читать стихи? — Пауза. — Тогда это буду я. Итак: Редьярд Киплинг, «Гиены».
Когда похоронный патруль уйдет и коршуны улетят Приходит о мертвых взять отчет мудрых гиен отряд. За что он умер и как он жил — это им все равно. Добраться до мяса, костей и жил имЧитал Уберфюрер негромко и сдержанно. Иван начинал видеть этих гиен, вереницей идущих через мертвое поле. Люди лежали на нем в резиновых плащах и противогазах, почерневших от гари, вдалеке поднимался дым от огромной ядерной воронки.
Война приготовила пир для них, где можно жрать без помех. Из всех беззащитных тварей земных мертвец — беззащитней всех. Козел бодает, воняет тля, ребенок дает пинки. Но бедный мертвый солдат короля не может поднять руки. Гиены вонзают клыки в песок и чавкают и рычат. И только солдатские башмаки навстречу Луне торчат. И вот он вышел на свет, солдат. Ни друзей, никого. И только гиеньи глаза глядят в пустые зрачки его. Гиены и трусов и храбрецов жуют без лишних затей. Но они не пятнают имен мертвецов, это — дело людей [1] .1
Перевод К. Симонова.
Когда Убер закончил, установилось молчание. Иван даже не сразу понял, где находится. Он все еще видел это поле, эти гиеньи глаза (хотя гиен он никогда их не видел, кажется) в темноте, в лунном свете.
Да, пятнать имена мертвецов — это чисто человеческое увлечение. Звери честнее.
Твари наверху честнее, чем Сазонов.
Всяко, подумал Иван.
— Помолимся, братие!
В темноте опять звучал этот голос. Да что такое?! Даже поспать не дают! Иван заерзал, перевернулся на другой бок, попытался натянуть куртку поплотнее. Блин, холод от пола собачий просто.
— Нет ада ни на земле, ни в небесах, — продолжал голос. — И нет рая. Осталось одно чистилище, где душам вечно скитаться, не зная покоя и радости. И называется оно: метро. Аминь.
— Аминь, — согласился хор.
— Грядет время, братья. Зверь все ближе! Ближе! Ближе!
Какой к чертям зверь? — Иван понял, что темнота мешает ему сосредоточиться, перестать перескакивать с мысли на мысль. Соберись, велел он себе. Надо отсюда выбираться к чертовой матери…
Но сил собраться не было.
Когда голоса на мгновение умолкли, он провалился в сон.
— Вы знаете, я вдруг понял… Щелчок, — профессор помедлил. — Он действительно сказал «щелчок»?
— Кто сказал? — Иван поднял голову, он сидел, прислонившись к решетке.
— Наш тюремщик. Игнат, кажется…
— Да, он сказал «щелчок» или ответить на щелчок — и что из этого? — вступил Уберфюрер.
— А то, что это означает… Он играл в ЧГК!
— Серьезно? — удивление в голосе Уберфюрера. — Ваш коллега?