Пистоль Довбуша

Куликова Мария Тимофеевна

«Маричка просила показать ей гнездо дятла», — вспомнил Мишка. Скучно ему одному бродить целыми днями за стадом по склонам гор. Вот когда Маричке удавалось пригонять свою корову на луг пана Ягнуса, тогда было куда веселее. С ней разве заскучаешь? Кто еще мог придумать столько разных игр! С ней и день проходил незаметно.

Недавно хозяин застал Маричку на своем пастбище… Несколько дней потом ныли рубцы у нее на ногах и на спине — у Мишки.

Мальчик присел на поваленное дерево. Он уже успел загореть. Белые штаны и рубашка из домотканого полотна подчеркивали смуглость

его худого продолговатого лица. Под темными волосами, свитыми горными ветрами, чернели большие, пытливые глаза, порой не по-детски грустные. Мишка казался старше своих одиннадцати лет.

— Тянется, как верба у реки. И отчего? — не раз удивлялась мать. — Ведь и недоедает и недосыпает всегда…

Солнце грело ласково. Мальчика клонило ко сну. А попробуй задремли! Забредет Файна или Ласточка в чащу — волкам на обед, — тогда хоть из села убегай…

В голубой бездне парил гордый орел беркут — хозяин серых скал и крутых вершин. Чтоб не уснуть, Мишка стал следить за его полетом. Орел каждый день облетал свои владения. Пастушок привык его видеть над лесом в одно и то же время. Он помахал ему рукой приветственно, как другу.

— Ой-ойо-гов! День добрый, орле! Как поживаешь?

Орел, распрямив крылья, на миг застыл в воздухе. Он словно прислушивался к голосу мальчика. Потом опять поплыл легко и свободно, точно любуясь с высоты красотою весенних Карпат.

Неожиданно тишину расколол гулкий выстрел. Мишка вздрогнул — уронил кнут. Орел вдруг опустил крылья и камнем стал падать вниз.

«Что случилось с тобой, орле?» — мысленно спросил Мишка.

А может быть, орел сейчас расправит крылья и взлетит в голубое небо? Нет… Упал орел. Не поднялся…

Мишка испуганно, с недоумением оглянулся вокруг. Кто стрелял?

С холма, насвистывая какую-то песню, спускались гонведы [2] с винтовками наперевес. Это они убили орла.

— За что? — крикнул Мишка.

А может быть, они застрелили орлицу? И ждут ее где-нибудь на высокой скале, в круглом гнезде из веток, маленькие, еще не оперившиеся птенцы.

— Бедные орлята… — прошептал мальчик. — И все это они, гонведы проклятые!

Теперь куда ни глянешь — везде гонведы. Они и мост сторожат, и полустанок, и тоннель. Отсюда, где Мишка пасет коров, виднеется черная дыра тоннеля. Мальчику кажется, что она похожа на открытую пасть какого-то страшного чудовища. Из пасти выползают, как змеи, тяжелые поезда, окутанные дымом. Они везут пушки и машины. Гонведы там стоят дни и ночи. Боятся, чтоб партизаны не взорвали тоннель.

2

Гонведы — хортистские солдаты.

Партизаны… Они бы не стреляли в орла! Мишка в этом уверен. Они наказывают лишь проклятых фашистов. Так и дедо Микула говорил.

Скорей бы вечер… Мишка с нетерпением посматривал на солнце. Оно сегодня будто остановилось на одном месте. Наконец огненный шар стал приземляться и медленно тонуть в зеленом море пихт и елей. Казалось, еще миг — и воспламенится лес,

забушует огромное пламя.

Пора гнать стадо на водопой.

— Нэ, куды, Файна, беда бы тя побила!

Ох, и надоела она Мишке, эта Файна! Опять залезла на чужое поле!

А вон и Латорица уже виднеется. Огнистый закат заглянул и в реку, разлившись по воде оранжево-красной рябью.

Коровы лениво мотают головами — звенят звонки на их шеях. А когда пастушки сгоняют скот на водопой, на берегу поднимается такой перезвон — уши затыкай!

Мишка уже привык к этим звукам. Он иногда даже насвистывал или напевал мелодию, похожую, как ему казалось, на этот перезвон: трам-ля-ля, дзинь-ля-ля.

Но сейчас он шел молча. На душе было тоскливо. Мальчик даже про голод забыл. Только чувствовал усталость и такую тошноту, будто пообедал сегодня ядовитыми волчьими ягодами.

Коровы, раздувая ноздри, с жадностью пили воду.

Пастушки, собравшись на берегу, спешили поделиться своими новостями, впечатлениями.

Худенький светловолосый Петрик Бигарь, мальчишка лет восьми, с широкой расщелинкой между зубами, рассказывал тонким голоском:

— Ух, а какую я сегодня змею видел, святая Мария! Длиннущая, как отсюда и до того дуба. Вот треснуть мне на этом месте! А глазищи что… (Дружный хохот мальчиков остановил Петрика.) Ну чего… Чего смеетесь? Не верите?

— Ох и вре-е-т! И хоть бы тебе покраснел немножко! — подошел и Юрко, тринадцатилетний паренек, самый старший из пастушков. Лицо у него широкоскулое, густо окрапленное веснушками. — А разве так было, побойся бога! Скажи, Петро, хоть раз в жизни правду.

Пастушки опять рассмеялись. Петрик, потупившись, переступал с ноги на ногу. И откуда только взялся этот Юрко? Будто и отстал на выгоне, а глядишь — уже здесь. Никогда Петрик из-за него не может рассказать что-нибудь интересное. А без интересного ой как скучно!

— Ну, что молчишь? — снисходительно продолжал Юрко.

Дети окружили их, предвкушая какое-нибудь забавное происшествие. И Юрко не заставил себя упрашивать, рассказал:

— Уснул наш Петро под вербой, а я возьми да и спрячься за кустом рядом. Спрятался да и давай шевелить у него под носом старой веревкой. А он как откроет глаза да как завизжит: «Спасай, Юрко, змеища лезет!» — и пустился бежать. Еле догнал его, аж возле родника, думал уже: придется и его корову пасти сегодня.

Мальчишки так хохотали, что их за рекой было слышно. Улыбался и Петрик. Лучше все превратить в шутку. Обидишься — проходу не дадут пастушки, дразнить будут: «Веревки, трусишка, испугался!»

— А я вот ежа поймала! — похвасталась Маричка. — Глядите! Божечки, уснул в торбе!

Все повернулись к девочке. Только Мишка стоял в стороне грустный и ко всему безучастный. У него кружилась голова, тошнило.

Маричка, все время наблюдавшая за ним, отдала ежика мальчикам, подошла к Мишке, участливо спросила:

— Что… опять от пана попало?

Мишка насупил брови, отвернулся. Всем своим видом он как бы говорил: «И чего привязалась? Тут и без разговоров тошно!»

Маричка не отставала: