Письмоносец

Вайце Шарлотте

Каспар забирается в постель с широко раскрытыми глазами. Девочки сидели так близко друг к другу, слишком уж близко. Как будто их руки были там, где они не могли быть, а платья были единым куском материи. Он засыпает, и ему снятся сны, потом внезапно просыпается и лежит с открытыми глазами. И так всю ночь, пока утро не вползает к нему сквозь шторы.

Каспар голоден, он ковыляет в гостиную, залитую голубым светом. София лежит в солярии. Каспар покашливает и прикрывается спереди рукой.

— Мои кальсоны еще не высохли?

— Э-э… — говорит она, — они висят в

ванной.

Каспар минут десять сидит и смотрит на тело Софии, светящееся лиловым светом под длинной стеклянной трубкой. Солярий выключается, София накидывает на себя халат и вытирает пот с верхней губы, от чего черные усики совсем взъерошиваются.

— Мой работник и его жена иногда приходят загорать в моем солярии. Здесь в году почти не бывает солнечных дней, и когда солнце наконец начинает светить, мы все обгораем. Но если чуть-чуть подзагореть до того, тогда не обгоришь.

София завязывает пояс халата потуже.

— Солярий мне привезли на вертолете пятнадцать лет назад, а я его и не заказывала. Я хотела отправить его обратно, но он пришел на мое имя.

Она закрывает солярий и закатывает его под диван.

— А сейчас я сготовлю что-нибудь на завтрак, — говорит она.

Так проходят две недели в доме Софии, и время близится к Пасхе.

Чудесным пасмурным утром Каспар надевает свою верхнюю одежду и, хромая, выходит из дому. Сейчас он может опираться на ногу, и если идти медленно, ничего не будет мешать. Воздух звонкий, холодный, и пот, набежавший под мышками за две недели, застывает. Ветер освежает ввалившиеся глаза, и в какой-то момент он не чувствует, как мало спал в эти ночи.

Горы красивы и сини. Лужи покрыты тонкой корочкой льда, а оставшийся кое-где снег лежит над поселком, как тонкий пух. Каспар идет в хлев: может, ему повезет и он услышит, как играет Лэрке?

Работник Софии сгружает с телеги сено.

— Ага, вот идет оступившийся почтальон, — усмехается он, — видно, ты только что поднялся с одра болезни, бледный ты наш!

Каспар кивает и улыбается. Сено похоже на засушенные цветы и пахнет медом.

— Это лиловые цветы с высокогорья. Они здесь для того, чтоб придать мясу особый вкус «баранины Страдивариуса».

Каспар входит за ним в хлев. Похоже, что его проектировал архитектор; там пахнет свежей древесиной, а сводчатая крыша — медная. Овцематка стоит в углу и блеет, работник нацеживает из бака какую-то желто-коричневую жидкость и дает овце.

— Пиво повышает аппетит у овец. Если они не хотят есть, им дают кружечку.

«Только продукты зря переводят!» — думает про себя Каспар. Работник надевает белые перчатки и принимается делать овцам массаж. Они глубоко вздыхают, закрывают глаза, и даже овцематка замолкает.

— Мы пытаемся как-то спасти положение с овцой, которая грустит, но, скорее всего, ее придется пустить на фарш. Рубленый бифштекс из баранины Страдивариуса — это тоже вкусно. Но самая серьезная проблема — это то, что блеянье овцематки плохо влияет на все стадо. Другие овцы слышат ее и теряют аппетит.

Он

делает овцам массаж еще разок.

— Важно, чтоб жир равномерно распределялся по всему мясу, — говорит он, — вкус придает именно жир, он не должен откладываться просто белой полосой по краю мяса.

Каспар садится на тюк соломы.

— Японцы нарезают мясо на тоненькие полоски и совсем недолго отваривают в воде с овощами. Лучшие из наших овец стоят в восемь раз больше, чем я зарабатываю за год.

Работник вынимает папку, обходит всех овец и шепчет им на ухо какие-то фразы. Они стоят неподвижно, уткнувшись мордой в соломенную подстилку.

— Я каждой из них читаю хокку, — говорит он. — К сожалению, не на японском, мне его не выучить. А София говорит на нем почти свободно, ведь она в последние пятнадцать лет проходила заочный курс. Она иногда приходит и шепчет им, чтобы они хоть немножко послушали язык.

Работник дает Каспару папку, в ней фотография каждой овцы, а под ней день и час рождения, родословная и стихотворение хокку.

— Мы очень серьезно относимся ко времени рождения. Некоторые импортеры выбирают себе овец по нему, а для других важнее хокку.

Работник снимает со стены большой нож, обходит всех овец и проводит им по глоткам. Они стоят тихо, и кажется, им это приятно.

— Овцы должны к этому привыкнуть. В день забоя они не должны беспокоиться. Когда они напуганы, качество мяса падает на пятнадцать процентов.

Входит Лэрке. На ней оранжевое шелковое платье, а на плечах норковая накидка.

— А сейчас начинается утренний концерт, — говорит работник, кивает Лэрке и выходит. А Каспар остается.

— Мне так нравится, когда ты играешь, — говорит он, улыбаясь.

— Я играю только для овец.

— Мне так нравится музыка, я просто посижу тут в уголке и послушаю.

— До свиданья, — говорит она.

Каспар ковыляет к выходу, но в стене есть трещина. Лэрке открывает красный бархатный футляр и вынимает флейту. В темноте хлева она сияет золотом. Лэрке протирает флейту тряпочкой, продувает ее пару раз и некоторое время играет гаммы. Потом она встает на деревянный ящик и кланяется. Лэрке глубоко вдыхает воздух и приставляет флейту к своим розовым губам. У Каспара начинает кружиться голова, каждый звук — как белая жемчужина, перекатывающаяся в сверкающем море. Когда она заканчивает третий номер, Каспар замирает и слушает, как умолкает последний отзвук музыки. А потом он принимается аплодировать и кричать. Лэрке вскрикивает и пулей вылетает из хлева.

— Ты подслушивал! — орет она и вцепляется ему в лицо своими длинными ногтями, пинком сбивает его с ног и садится на него верхом. Он пробует вырваться, но больная нога легла не так. Лэрке сжимает руки у него на шее и вдавливает затылок в лед на замерзшей луже, который тут же с треском крошится.

— Тебе разве не говорили, что хлопать нельзя?

Она шипит ему в лицо, Каспар чувствует запах ее влажной кожи.

— Но ведь ты хорошо играешь, — шепчет он.

— Спасибо, без тебя знаю! — говорит она, поднимается и отряхивает свою одежду.