Письмо
Шрифт:
— Не запершит ли у вас опять в горле, Борис Константинович? — участливо заметила Маруся.
— Не бойтесь.
— Ну, так я не позволю. Вы задели мое любопытство… Вы мне скажите, зачем вы спрашивали, люблю ли я мужа? Слышите ли?! Я хочу знать. Мне тоже это необходимо! — значительно прибавила она.
— Не спрашивайте, Марья Николаевна! Вы любите мужа и… шабаш!
— Ну, а если б я не любила мужа, как следует, по настоящему… Если б я только его терпела. Что-бы тогда? — вдруг кинула Маруся, понижая голос.
— Если-бы… Мало, что было,
— Но вы скажите… Ведь мы друзья?.. Так скажите…
— Вы непременно этого хотите?
— Хочу.
— Тогда я сказал бы вам, что люблю вас. И если бы вы могли ответить на мою любовь любовью, я сказал бы: оставьте мужа и со мной начните новую жизнь! — восторженно и решительно проговорил Огнивцев, взглядывая на Марусю благоговейно-влюбленным взором.
— Однако, вы… вы стремительны, Борис Константинович… И это говорите вы? Вы, отрицающий любовь? Вы, который никогда не втемяшитесь? Я не поверила бы вам…
— А хотели бы поверить?
— Почему же нет? — уронила Маруся.
— И могли бы полюбить меня? Ответьте: могли бы?
Маруся ничего не отвечала, но торжествующая смотрела на Огнивцева таким ласкающим взглядом, что мичман, опьяненный и обнадеженный им, прочел в нем то, что ему так хотелось, и стал говорить, что он только теперь понял, какой он был идиот, отрицая любовь, что он с первой встречи влюбился в Марью Николаевну, что он любит ее до безумия, что он…
Но он не окончил речи, хоть и хотел еще много, много сказать.
Совсем опьяневший от этого, полного неги и вызова, взгляда, он уже сидел рядом на диване с Марусей и, вероятно, желая окончательно убедить ее в своей горячей любви, стал осыпать поцелуями ее руки.
Она их не отнимала, и мичман вдруг оставил их и дерзко прильнул к ее губам.
По видимому, молодая женщина не ожидала такой удивительной смелости и такого быстрого перехода от руки к губам, особенно от человека, который только что говорил, что любовь — ерунда. Но он так искренно отрекся от своего заблуждения и так пригож был этот молодой, жизнерадостный мичман, что Маруся не успела даже настолько рассердиться, чтобы оттолкнуть его от себя и не только не противилась безумным поцелуям, но и сама целовала мичмана.
И только тогда вырвалась из его крепких объятий, когда, наконец, увидала, что мичман готов совсем потерять голову.
— Довольно. Уходите… Уходите! — шепнула она и благоразумно поднялась с дивана и отошла на другой конец гостиной.
Еще один прощальный и «мирный» на честное слово поцелуй, и Огнивцев ушел счастливым, отравленным. и далеко не «мыслящим» человеком.
Так прошла неделя, другая. Когда Вершинин был дома, мичман читал и украдкой бросал на Марусю влюбленные взоры, а когда мужа не было дома, Огнивцев говорил о любви и доказывал ее горячими поцелуями.
Но совесть его мучила, и терзала ревность к мужу. А главное, надо же скорее покончить и начать новую жизнь. Хотя Маруся, при напоминании о новой жизни, отвечала неопределенно, но для мичмана не было ни малейшего сомнения,
И вот однажды вечером, после порции поцелуев, он решительно объявил Марусе, что пользоваться дальше краденым счастьем он не может. Надо объяснить мужу. Если Марья Николаевна не решается, то он сам завтра утром скажет Сергею Николаевичу.
— О чем? — изумленно и испуганно спросила Маруся.
— Как о чем? О том, что мы любим друг друга, и поэтому ваш муж должен отстраниться…
— Но разве я говорила, что вас люблю настолько, чтобы бросить мужа… С чего вы это взяли?
Мичман замер от изумления.
— Вы мне нравитесь, лгать не стану… Я виновата перед вами, что могла ввести вас в заблуждение, допустить то, чего не следовало… Простите, Борис Константинович. Но ломать всю жизнь, сделать несчастным человека, который так любит меня… Борис Константинович! Вы ведь умный человек, и кроме того, человек с характером… Увлечение ваше скоро пройдет. Ведь есть дела посерьезнее любви. И вы простите меня, неправда ли?
Огнивцев не верил своим ушам.
— Так значит… значит все… кончено! — упавшим голосом проговорил он.
— То есть, что кончено?.. Вы знаете, я расположена к вам… Я люблю с вами болтать… Останемся друзьями и приходите ко мне…
— Вы смеетесь? Прощайте совсем, Марья Николаевна.
— Совсем? Значит, вы меня больше не хотите видеть?..
И Маруся опять ожгла мичмана своим взглядом.
— Не хочу видеть!?.
И мичман снова стал говорить о своей любви с отвагой отчаяния человека, спасающего свою жизнь, и так горячо, так страстно, что Маруся снова внимала этим прельстительным речам с таким участием, все лицо ее снова дышало такой радостью и глаза снова так нежно глядели на мичмана, что он малодушно попросил на прощанье последний поцелуй.
И ему дали его. И он был такой долгий, был полон такой отравы этот последний поцелуй, что мичман готов был, казалось, заплакать, когда Маруся, наконец, отвела свое закрасневшееся лицо…
— Прощайте, Марья Николаевна! — проговорил Огнивцев, почти выбегая из гостиной.
— Так вы, значит, более не придете. Борис Константинович? — бросила ему Маруся из передней.
— От вас зависит…
Маруся только усмехнулась.
— Вы, Марья Николаевна, играете, что ли, со мной?.. Совсем прощайте.
— Так ли? Пожалуй, завтра же придете? — вызывающе кинула Маруся.
— Вы уверены?
— Почти.
— Напрасно… Или все, или ничего! Слышите? — в свою очередь крикнул Огнивцев.
— Ничего!? Разве вам мало того, что вы называете «ничего»? Неблагодарный! Так не приходите больше. Я не желаю вас видеть. Я ошиблась в вас.
— А я в вас… И не приду. Прощайте!
— Прощайте! — сухо проговорила Маруся.
Огнивцев стукнул дверями и возвратился домой возмущенный, печальный и еще более влюбленный в женщину, которая, по его мнению, так бессердечно поступила с ним, не соглашаясь начать с ним новую жизнь.