Письма в Снетин
Шрифт:
«Это Диканька? Диканька?» – всполошился Андрей, разбуженный оглушающим покоем, потому что была остановка. Между тем, многие выходили и прощались с остающимися, и желали удачи. «Нет, сыночек, это Опишня. Такое село. До Диканьки далеко, ох как далеко!» – спешила утешить женщина, занимавшая сразу два сиденья вместо одного.
Потом ехали потемками и мраками, и однообразный гул мотора звучал.
В окна светило со всех сторон, и автобус весь изнутри был наполнен светом, как лишь в яркий летний полдень бывает.
– И как вы это, куме, объясните? – спрашивал один кум.
– Это не поддается объяснению, а только предположению, – отвечал другой кум.
– Нет, дорогой мой куме, все на свете поддается объяснению, – возразил первый кум. – Важно лишь найти его, поразмыслить немного, свести в голове концы с концами. Нужно лишь пораскинуть мозгами.
– А этого как раз и не объяснишь, – отрезал второй кум.
– Впрочем, вы правы, – согласился первый кум, – мне тоже никак в голову разумное основание не идет. Ведь не придумалось же ему, он в самом деле переживал нечто, чувствовал.
– Да он ее просто любил.
– Как? Вот как в книжках описывают?
– А вы, куме, книжки читаете?
– Нет, что вы, помилуй боже! С роду ни единой в руки даже не брал. Но ведь так говорят, говорят так при беседе. – Сказал первый кум и рукой провел этак по воздуху в подтверждение своих слов.
– А вы побольше слушайте, что говорят. – Протер очки платочком второй кум, предварительно дохнув на них сильно. – Любил он от всего сердца, тягу такую испытывал, какую нам с вами никогда не придется даже во сне ощутить.
– Но отчего же он ничего не предпринял? Не дал развития своему чувству?
– А он не знал, как его следует развивать.
– Позвольте, дорогой куме, – хитро прищурился первый кум, – здесь с вами не согласиться. Этому учить уж не надо, природа сама всегда подскажет, что и как нужно делать. А прежде необходимо было хотя бы поделиться своими чувствами с самим предметом.
– Да вы в своем уме? – чуть не вскочил с места второй кум.
– А что такое?
– Как поделиться? Какими словами?
– Да обычными нашими словами, вот которыми мы с вами на данный момент беседуем.
– Да у вас сердца нету.
– Что вы? – пощупал в страхе первый кум, – Уф, напугали зря, есть сердце, есть. Бьется. Господи, надо же так испугать. Что ж тут такого особенного?
– Да вы никогда сами ни в кого не были влюблены, – категорично заявил второй кум.
– Сейчас, конечно, не вспомню, – задумался первый кум, – но в кого-то определенно должен был быть влюбленным, определенно.
– Вы бы тогда помнили, – свел строго брови второй кум, – как это, – чувствовать тягу, желать всем естеством, – это даже не передать, как желать, когда тебя всего истрясает лихорадка, – так вот, желать всем естеством увидеть того, кого любишь, а увидев, онеметь от страха, до дрожания нижней губы, до бледности на лице.
– Прямо Хичкок натуральный, так красочно описываете, – восхитился первый кум.
– Будет Хичкок, когда любовь нагрянет,
– Но ведь зачем столько времени мучаться? – с недоумением спросил первый кум. – Сколько он все это таил? Не один год, не два? Это же какое мучение, все переваривать в себе. Видеть ее каждый день, разговаривать иногда, ничего не объясняя, не проясняя, оставляя все как есть, пуская все на самотек, а лучше сказать даже, припрятывая, намеренно и специально, чтобы не дать и намека.
– Да, совершенно верно, – подтвердил второй кум.
– Что же верно? Зачем так поступать?
– А от этого сладость больше.
– Помилуйте, какая же сладость? – развел руками первый кум.
– Сладость мучения и сладость обожания, – пояснил второй кум. – Сладость скрывания. Много сладостей есть.
– По мне, милый мой куме, – проговорил первый кум, – хорошо тогда, когда все ясно.
– Но это же была его первая любовь, – поднял торжественно палец второй кум.
– Как? Самая первая?
– Вот именно.
– Тогда, кажется, понимаю. – Почесал кончик носа первый кум, – Он, значится, сам толком ничего не понимал.
– Не исключено.
– А может…
– Нет, – перебил его второй кум, – Вероятно, нужно было, чтобы первая любовь осталась не разрешенной. – И указав на небо, добавил. – Такая, по всей видимости, была установка.
– Ага, – кивнул понимающе первый кум, – чтобы не было разочарования.
– Да, – подтвердил второй кум. – Ведь она, сказать по правде, совсем не тех понятий. Она его и не примечала, у нее другие на уме были.
– Чтобы не было мучительных прозрений.
– Да, но только до поры.
– А потом?
– А потом будут.
– Но вот эта его любовь, – обернулся к Андрею первый кум, – она уже совсем угасла или только угасает?
– Любовь без горючего постепенно угасает, – рассудил второй кум и тоже оборотился к Андрею. – Может быть, и угасла, кто знает.
А занавесочка у водителя летала беспрестанно на ветру. Ехали, подскакивали на неровностях дороги, и однообразно мотор звучал.
– А что это у него лицо такое нездоровое? – поинтересовался первый кум.
– А у него, – пристально вгляделся, переваливаясь через спинку, второй кум, – у него жар сейчас. Как раз воспаление развилось, вот – вот будет кризис.
– Серьезный?
– Еще какой серьезный. Может, и жизни лишится.
Протрусил по полю заяц, да так понесся косой, что и взглядом не догонишь. Это его дед Нестор вспугнул. «Зачем ты, Андрей, ушел? Не так нужно. У тебя безумство сплошное, ветер в голове. Ступай обратно», – вымолвил недвижными губами и зашагал по вьюге. А по полю чудными змейками поземка завивает. Фуфайка на нем синяя с воротом, отороченным овчиною, шапка, очки с перебинтованной дужкой, ноги в валенках цвета сумеречного неба. Сказал и зашагал туда, где кладбище. Андрею захотелось вскрикнуть и воротить его, и раскрыться, и все выношенное высказать, как самому дорогому человеку, но, как всегда и случается во сне или бреду, губы ему не стали повиноваться, и он с трудом вышептал: «Де – ду – шка…» А поземка такими странными, такими тонкими змейками завивает.