Письма на воде
Шрифт:
Например, у меня есть подруга Лариса. И у нее есть подруга. С последней мы каждый день находим похожие черты. Иногда кажется, что мы – один и тот же человек. Мы даже говорим с одинаковыми интонациями. Но если Лариса – почти моя сестра, то с ее подругой мы общаемся только втроем. Нам вдвоем с ней не о чем говорить. То есть я ее люблю, она любит меня – никакой неприязни не существует, но у нас нет ничего общего при всем при том, что мы почти отражаем друг друга.
Весь мир состоит из
Люди, которых ты действительно любишь, навсегда оставляют след в твоей душе. Иногда это рана. Она никогда не заживает, как язва желудка у хронических невротиков. Появляются люди-лекарства, которые на время снимают боль, но мы возвращаемся к ней снова.
Сейчас Никите тридцать восемь лет. У него нет девушки. Сейчас с ним живет друг, которого выгнали с работы.
Никита до сих пор торгует машинами. Он богат, купил несколько квартир – он один из неприметных московских мини-миллионеров, которых хочется угостить кофе с булочкой – так скромно они выглядят.
С годами Никита становится все более неприятным, резким. Мы почти не дружим – я лишь иногда позваниваю, когда знакомые спрашивают, нет ли у меня человека, который занимается машинами.
Саша добилась успеха. Ей тридцать четыре, она однажды побывала замужем.
Мы общаемся, но с ней бывает трудно – она трудоголик и эгоцентрик. Требует, чтобы все было так, как хочет она. В противном случае всерьез обижается. Она агрессивно водит машину и срывается на официантов. Но, кроме того, у нее множество достоинств. Я их ценю, однако держусь немного в стороне – в гневе Саша опасна.
Иногда у нее завязываются романы, все какие-то бестолковые – Саша требует от мужчин невозможного.
За это время Саша и Никита встретились всего один раз, когда из Мадрида приезжала наша подруга Марина. Они поздоровались, поговорили о новой модели «Ауди» и разошлись.
Если бы они встретились в двадцать шесть лет
Никита был моим летним другом.
Мы ездили на озеро, купались, катались на водных лыжах, жарили шашлыки, он вскользь ревновал меня к своему приятелю Юре, потом – к Диме и к Сереже, а я не без желчи подшучивала над его девушками, так как считала себя главной женщиной его жизни.
Он был мой, потому что мы дружили. И каким-то непостижимым образом принимали друг друга такими, какими были. Я почти не издевалась над его забавными предрассудками («Пежо» – женская машина), а он не замечал, что у меня расширяются зрачки, если кто-то упоминает «Фабрику звезд».
С Сашей я тогда почти не общалась. Мы нередко встречались в компаниях, но не совпадали темпераментами – я была шумной, любила себя показать, и Саша казалась мне чрезмерно сдержанной, пристойной.
Я была очень глупой и легкомысленной – ничего не принимала всерьез, не заглядывала в души людей, не смотрела в будущее.
Мне нравились
Вроде моего друга Паши, который всегда приезжал на встречу раньше на полчаса и звонил каждые пять секунд – кричал, что его унижает ожидание, что его не ценят и втаптывают в грязь.
Однажды между нами возникло напряжение. У меня была общая с Сашей подруга Лена, которой я наговорила лишнего. Мы поссорились, помирились, но что-то так и осталось невысказанным. На одной вечеринке я, пьяненькая, зачем-то обратилась к Саше:
– Хочу сказать Ленке, что очень ее люблю! Она, конечно, не права, но я все равно ее люблю! Пусть знает!
– Не думаю, что сейчас подходящее время, – ответила Саша.
Она догадывалась, что признания в любви обернутся упреками: «Я-то тебя люблю, но вот ты была не права, ну, признайся!» Это был день рождения Лены. И Саша не напрасно опасалась, что я могу его испортить.
Я согласилась, но уже через пять минут объяснялась с Леной. Все кончилось хорошо.
– А почему это время неподходящее? – вернувшись к Саше, спросила я. – Я пьяная, откровенная – когда, если не сейчас?!
Саша молчала. Она не могла рассказать, почему не любит выяснять отношения – это казалось ей неприличным, она не любила склоки, не умела настаивать на своем, если человек не различает добро и зло.
Мы неспособны были понять друг друга. Меня не пугали ссоры – я воспринимала их как выход эмоций, а Саша всегда сложно и долго переживала конфликты. Для нее была целая история примириться.
– Чего ты от меня хочешь? – спросила она тогда.
– Я просто не понимаю, зачем надо мне навязывать… – разошлась я.
После чего Саша встала и ушла. Я была в бешенстве.
Никита и Саша пока ни разу не встретились. Никита был мой друг, но с нашей компанией он не ужился.
Потом он женился, и все изменилось.
Дело в том, что женился он по расчету.
Ирочка появилась в первый день бабьего лета. Мы в последний раз поехали на озеро большой компанией, и когда Никита за мной заехал, на переднем сиденье, на моем месте, сидела она.
Бледная, хрупкая блондинка с пепельными волосами.
– Это что за чучело? – спросила я, едва мы вышли из машины.
Никита пожал плечами.
Ирочка оказалась божьим наказанием. Я никогда не встречала людей, которые бы так вопиюще не умели поддерживать беседу. Ее речь состояла из бесконечных «Ну вот…», «как бы» и «значит». Она уходила в длинные и путаные, как Уголовный кодекс, детали. Ира начинала из такого далека, ехала со скоростью пять километров в час, что уже через минут десять все ощущали себя в пробке жарким субботним днем.
– Ир, а если обойтись без подробностей, в чем было дело? – рявкнула я, решив, что такой вот унылый монолог – неуважение к собеседникам.