Письма Ктулху

Деймон Лилу

– Не расстраивайся, – советует Фарух. Его талант – неуемное любопытство, он нас с Ариеной подслушивает. – Всё херня. Я открою тебе секрет. На самом деле наш Город не простой. Он город мертвых. Мы все давно умерли, просто не знаем об этом.

– А ты тогда откуда знаешь? – спрашивает Куча.

– Ну я же любопытный, – обижается Фарух.

Куча смеется. Смех у него странный. В смысле для бомжа. Детский такой. Звонкий.

Отсмеявшись, Куча

говорит:

– Этот Город и правда непростой. Он есть все Города. А мы, те кто в нем живет, суть всех и каждого.

– И где эти все? – недоверчиво склоняет голову Фарух.

– Где-то, – отвечает Куча. – Хочешь посмотреть?

Это он мне. И кивает на обувную коробку.

– Может, в другой раз, – отвечаю.

Куча смеется.

Я иду по Городу. Он небольшой, хватает дня, чтобы обойти и вернуться.

Обрывок восьмой

В кафе «Снежная Королева» он приходит каждый день. Садится за столик в углу и заказывает мороженое со вкусом розы. Он ест его медленно, вдумчиво, наслаждаясь каждой ложкой и украдкой поглядывает на женщину за стойкой. Он ненавидит мороженое, со вкусом роз особенно, когда-то они значили для него слишком много, но всегда берет именно его. Это совсем не кажется ему странным. Ведь если она это Она, та о которой он думал последние тысячи лет, все правильно. Мороженое со вкусом розы самое то. Только как узнать? Спросить он не решается. Как и взглянуть в глаза цвета талого льда. Ее красота невозмутима, безупречна и холодна. Остается мороженое со вкусом розы. Он просит его таять как можно медленнее. Но его дыхание слишком горячо, и скоро мороженое превращается в розовую жижу. Его передергивает от отвращения, но он все равно ест.

Однажды оно расплылось прежде чем попало на стол, и он решился. Подошел к стойке и спросил, указывая на вывеску «Снежная Королева» :

– Вы – Она?

Ответом был царственный кивок.

– Я слышал вашу историю, – продолжал он, – она так печальна.

– И не совсем правдива, – усмехнулась она, – дело вовсе не в осколках, сердцах и глазах, а чтобы сложить из букв Ж О П А слово ВЕЧНОСТЬ. Он был единственный, кто сумел. Мы могли быть счастливы целую вечность.

– Увы… – прошептал он.

– Потом пришла та девчонка и сказала, что вечность со мной – это скучно, а жопа… Что ж… У нее она моложе и горячей. Он согласился. Обнял ее за жопу, и они ушли. Сказке конец.

– А вы?

– Что я? Держу кафе.

– Сказке не конец, – он умоляюще взглянул в глаза цвета талого льда. – Со временем он понял, осознал… жопа – это совсем не важно.

– Да? – прищурилась она, – Что же тогда важно?

– Не знаю… –

беспомощно развел руками он.

– Вот именно, – голос ее звучал песней айсбергов. – Вам как обычно? Со вкусом розы?

– Пожалуй, – вздохнул он, направляясь к своему столику.

Завтра он снова придет. Будет сидеть за столиком в углу, медленно есть жижу со вкусом розы, украдкой поглядывая на женщину за стойкой. Но теперь в ушах его звучат айсберги. Они поют о том, что на самом деле важно, просто он пока не умеет разбирать слова. Но у него есть вечность. Это обнадеживает.

Обрывок девятый

Иван Петрович стоял напротив зеркала и изо всех сил старался разглядеть в нем собственную похмельную физиономию. Тщетно. В потемневших от времени серебряных глубинах отражалось просторное помещение с внушительными колоннами. Иван Петрович постучал по зеркальной поверхности заскорузлым пальцем, отчего пол помещения, хаотично усыпанный коленопреклоненными людьми, вздрогнул. Застонали колонны, завибрировал воздух, люди принялись стенать, да так громко и жалобно, что на шум, по-кошачьи потягиваясь, вышел заспанный круглолицый бородач в засаленном полосатом халате.

– Что происходит? – спросил он у стенающих на неизвестном, но почему-то понятном Ивану Петровичу языке.

– Ыыыыы, – ответили ему люди, указуя перстами в сторону похмельной личности Ивана Петровича.

– Адаптация, – покачал головой круглолицый. – Систему глючит. Отладить надо, а вы пока подите вон.

Стенающие, радостно кивая, поползли к выходу и вскоре скрылись с глаз Ивана Петровича.

– Рад видеть, внучек, – обратился круглолицый к Ивану Петровичу. – Хотя, ты, конечно, не вовремя.

Иван Петрович потрясенно молчал. Круглолицый мужик удивительным образом был похож на покойного деда. Но не на того, старого, высохшего и немощного, которого, он, Иван Петрович похоронил несколько лет назад, а на кладбищенского. Точнее, на его памятник. Отлитый в граните бородатый пухляк с довольной улыбкой на круглом лице обнимает пониже спины ускользающий женский силуэт. И надпись, банальная до неприличия. Типа, все там будем или вроде того.

– Слушай, ты не мог бы попозже заглянуть? – продолжал круглолицый. – А то не формат. Эти граждане желают поклоняться… впрочем, сам увидишь. Урсула, детка, выползай, не бойся!

Иван Петрович ошалело глядел, как из-за плеча покойного деда, или непонятно кого, на него похожего, показалось миловидное женское личико с привязанным ко лбу бутафорским хуем. Он заламывался на затылок и выглядел лихо.

– Здравствуйте, – выдавил Иван Петрович, избегая встречаться с хуем взглядом.

– Ты прям как маленький, – упрекнул дед. Или памятник. – Бабу никогда не видал?

– У меня ведь белая горячка? – в голосе Ивана Петровича слышались вера и надежда.