Письма из деревни

Энгельгарт Александр Николаевич

А что было на скотном дворе - упаси господи! Несмотря на то, что у меня хлевы довольно теплые, с соломенными потолками, - все промерзло. Коровы стоят сгорбившись и трясутся, выпустят на водопой, подбегут, хватят немного воды - еще хорошо, что вода ключевая, теплая - и назад. Не знаю, как справлялся старик-водовоз, который возит воду молодому скоту? Однако все обошлось благополучно: люди все на скотном дворе здоровы, ни одна корова ног не отморозила, даже голландская, за которую я более всего опасался, потому что она привязана как раз против ворот, ни один теленок не замерз, а скот, хотя похудел и убавил молока, но здоров.

Аккуратно исполняя свои занятия, Савельич находит время сделать кое-что и для себя, "на свои прихоти", как говорит

Авдотья. То он мыло варит: собирает, при чистке подсвечников, стеарин, разные огарки, сало из кастрюль и варит мыло. Варит он мыло по-своему: сделает щелок, нальет в кастрюлю, прибавит извести, стеарину и соли и варит, пока не получится густая белая масса, которую он разливает в формы. Сколько раз я объяснял Савельичу, что так мыло варить не годится, что нужно сделать щелок, сварить с известью, дать отстояться, слить чистый едкий щелок, положить в него стеарин, сварить и отсолить, но Савельич моим советам не внимает и продолжает варить по-своему.

– Так мыла больше выходит, - говорит Савельич.

– Да ведь оно не мылится, никуда не годится, - говорю я.

– Ничего. Бабы берут и похваливают.

Своим мылом Савельич награждает баб и моется сам.

Вообще Савельич очень любит свои загады, вечно выдумывает разные штуки - "прихоти", как говорит Авдотья, - вечно над чем-нибудь возится, что-нибудь изобретает, строит насчет своих 164 изобретений воздушные замки, в Москву собирается, когда потеплеет.

Савельич преимущественно летом в покос, когда все люди заняты, ездит иногда за письмами на станцию. Ездит он обыкновенно на беговых дрожках, на маленькой лошадке, которую он сам себе выбрал и потому считает лучшею из всех рабочих лошадей. Не понравилось ему почему-то ездить на дрожках и вот задумал он сделать себе собственный экипаж. Смотрю я как-то раз - мастерит себе Савельич что-то особенное, не то ящик, не то кресло - доска, с трех сторон колышки вбиты, сидит Савельич и оплетает между колышками стеблями старого хмеля, который срезают на зиму.

– Что это, Савельич, ты делаешь?

– Штука будет, сами увидеть изволите, когда кончу, что отличнейшая штука будет, - говорит самодовольно Савельич.

– Это он экипаж себе мастерит, в Москву ехать хочет, продаст конфеты на покров, лошадь себе на кожевне купит и поедет свои пряники в Москве продавать, - замечает Матрена, проходя мимо.

– А - няжь, - дразнит ее Савельич, рассердившись, - мужло!

Ну да, мужичка и пр. Начинается перебранка.

Через несколько времени я послал Савельича на станцию. Еще накануне он снарядил свой экипаж, взял передок от телеги, поставил на него свое кресло - ящичек даже под сидением приделал: "чтобы "Ведомости" не замочило". Савельич по старинному называет газеты ведомостями - привязал веревками. На другой день утром все собрались смотреть, как поедет Савельич в своем экипаже. Савельич нисколько не сконфузился, запряг лошадь, сел в свое кресло, поставил ноги на оглобли и торжественно выехал с рабочего двора.

– Возьми, Савельич, корзиночку на колени, зачем добро терять? Подставишь лошади под хвост, когда понадобится, да и штаны чище будут, - подсмеялся кто-то.

Однако Савельич съездил да еще посылку для соседней барыни привез - ящик с чаем. Ящик этот он поставил на свое кресло-одноколку, а сам сел на ящик.

Самое любимое дело Савельича - приготовлять конфеты и при этом изобретать новые сладости из таких материалов, которые, казалось, вовсе не могут служить для приготовления кондитерских изделий, например, из сырых турецких бобов. Лишь только у Савельича заведутся деньги, он покупает сахар или сахарный песок, чего Авдотья выносить не может.

– Накупил сахару, старый прихотник, рубашек нет, а он сахар покупает. Не давайте вы ему денег А.Н., а лучше холста купите, да прикажите Химе ему рубашки сшить.

Купив сахару, Савельич начинает делать конфеты: леденцы, миндальное печенье, в которое он, вместо миндаля, кладет размоченные турецкие

бобы - это изобретение Савельича, - пряники 165 из кукурузы, из клюквенных выжимок, получаемых при приготовлении клюквенного киселя или морса, из ягод, которые служили для настаивания наливок, цукаты из лимонных корок, тщательно им собираемых из пунша, который я иногда, когда случится ром и лимоны, пью после обеда, и т.п. У Савельича в каморке всегда мокнет и киснет в банках всякая дрянь, которую он потом переделывает на конфеты. Наготовив товару, Савельич отправляется на сельскую ярмарку и там распродает. На вырученные деньги он опять покупает сахару, опять делает конфеты и продает на следующей ярмарке, так продолжается, пока не выйдут все деньги. В конце концов торговля эта всегда Савельичу - в убыток. Купит он сахару на рубль, переделает на конфеты и продаст их за 60 копеек; купит потом сахару на 60 копеек, сделает конфеты и распродаст за 30 копеек, и так до тех пор, пока останется копеек 10 на табак. Все это происходит не от того, чтобы Савельич не умел расчесть, напротив, он превосходно все рассчитывает, знает, сколько пошло сахару, - при всех своих кондитерских приготовлениях он всегда взвешивает все материалы - сколько приготовлено конфет, почем следует продать конфеты, чтобы получить рубль на рубль барыша, и, отправляясь на ярмарку, твердо убежден, что у него товару на два рубля и что он заработает рубль за свои труды, но, возвращаясь, приносит только 60 копеек. Такая недовыручка происходит оттого, что Савельич, по своей доброте, большую часть товара раздаривает своим бесчисленным знакомым, которые все его очень любят. Как бы то ни было, это приготовление и продажа конфет составляет величайшее наслаждение для Савельича - то, что Авдотья называет его прихотями.

Своими кондитерскими изобретениями Савельич очень дорожит и, сделав какое-нибудь очень важное, по его мнению, открытие, обращается даже ко мне. Так было, когда он открыл способ приготовления миндальных пряников из турецких бобов.

Сижу я как-то после обеда на балконе, вдруг является Савельич и подносит мне на тарелке белые пряники.

– Извольте откушать.

– Благодарю. Что это, кажется, миндальное печенье?

Савельич просветлел.

– Извольте откушать.

Я попробовал. Видом похоже на миндальное печенье, но вкусом - не то.

– Из чего же это приготовлено?

– Сами извольте угадать.

Я никак не мог догадаться, но Авдотья, которая недалеко от балкона сажала лук, не вытерпела.

– Это он из бобов делает.

– Из каких бобов?

– Белые бобы размачивает. 166

– Что же хорошо, Савельич, только для большего сходства следовало бы немножко горького миндаля прибавлять, чтобы дух миндальный был.

Савельич согласился и как-то таинственно сообщил мне, что за эту выдумку большие бы деньги дали на московских пряничных заводах.

Впоследствии оказалось, что выдумка Савельича не так хороша, как показалось сначала, во-первых, когда пряники высохли, то их невозможно было разжевать, а во-вторых, сырые турецкие бобы производят тошноту и даже рвоту.

Савельич, однако, не упал духом и, оставив приготовление пряников, занялся изобретением какого-то особенного сбитня. Целое лето он собирал травы и мастерил свои собственный чайник из жести от сардиночных коробок, осенью во время рекрутского набора он думал идти в город торговать сбитнем, но дело как-то не состоялось.

Иногда Савельич вдруг вздумает путешествовать - скучно ему станет или бабы уж его очень проберут - и соберется или к сестре, куда-то под Вязьму, или к родственникам каким-то под Ярцево и уйдет. Обыкновенно через неделю он возвращается измученный, больной, перемерзший - стар и слаб уже становится - и опять принимается за свое дело: полы метет, сапоги чистит, самовары ставит, печи топит. Между тем бабы, попробовав, каково им без Савельича, которого они постоянно укоряют, что он - только комнатный слуга и ничего не делает, притихают, и водворяется мир.