Письма Амины
Шрифт:
Это нечто противоположное любви. Я все время думаю об Амине, не могу о ней не думать. Но мысль о ней не приносит радости. Не согревает.
Карин говорит, что тому, кто разбил зеркала, ничего не будет, они просто хотят знать, кто это сделал. Им очень важно знать кто. Ее голос поднимается на октаву. Под столом я массирую костяшки. Мне больно до них дотрагиваться. Я тру костяшки о шершавый низ столешницы, от боли на глазах выступают слезы. Карин говорит, что тот, кто разбил зеркала, может подойти к ней позже. Все молчат. Она говорит, что зеркала очень дорогие. Так
В этот вечер старик преданно меня дожидается. Сидит на стуле, который я поставил для него у кровати. Раньше он просто стоял и странно щетинился и не знал толком, как ему быть. Он лучше себя чувствует сидя. Рассядется, скрестит ноги и улыбается мне. Я ждал его, знал, что он придет. Он откашливается, но молчит.
Давай выкладывай, говорю я ему. Все выкладывай, я никуда не денусь. Все, что имеешь. Ты не можешь предложить мне ничего такого, с чем бы я не совладал. Я это знаю. Просто говори со мной. Скажи мне все. Расскажи, что я такое, кто я такой. Я обязательно выслушаю. Обещаю. Выкладывай все.
Он уже выглядит не таким довольным. Занимает меньше места на стуле. Давай выкладывай, ору я. Я этого хочу. Покажи мне, кто ты. Покажи, что ты можешь. Ты можешь сломать меня? — я и так уже сломлен. Раздавлен. Можешь затопить мою душу своим мраком? У тебя нет ничего такого, чего бы не было у меня. У тебя не было ни одной мысли, которой не было бы у меня. И ты знаешь это. Потому что я это знаю.
Я сажусь на кровати, смотрю сквозь толстое противоударное стекло, отделяющее меня от остального мира. С деревьев уже падают листья. Лежат на лужайке, взлетают от малейшего дуновения ветра. Я слышу его позади, он ничего не говорит, просто тяжело дышит полуразложившимися легкими.
48
Сегодня к тебе придет брат, говорят мне. Разве ты не рад, сегодня к тебе брат придет! И в начале первого, после обеда, когда большинство тусуется в комнате отдыха, смотрит передачи про обустройство жилья — о том, как натянуть на диван белую простыню, чтобы он обрел новую жизнь, и как покрасить белой краской старую скамейку, чтобы она выглядела совсем по-шведски, — меня отводят обратно в столовую.
У нас еще есть комната для посещений, с желтыми стенами, плюшевым диваном и фотографиями дачных пейзажей Дании. Стандартизированная, какие бывают только в учреждениях.
Но на прошлой неделе к Мортену приходил отец, и он снял штаны и обосрал там все. Мортен, естественно, не отец, отец — преподаватель Института стран Восточной Европы, его иногда по телевизору показывают. И запах еще не выветрился. Или пятна на диване остались.
Так что мы сидим друг напротив друга в столовой. Стол еще влажный, с мокрыми полосами от тряпки, из кухни доносится звяканье тарелок.
Карин сидит на стуле у стены.
Меня явно внесли в список пациентов, находящихся под наблюдением, тех, кого боятся оставлять наедине с родными. Брат сидит и с безразличным видом листает журнал, покачивая шлепанец на пальцах ноги.
— Привет, Янус.
Он
Он почесывает подбородок, затем кладет руки перед собой на стол.
— А ты ведь совершенно разгромил мою квартиру.
— Да.
— Когда я вернулся, у меня был шок. Какого хрена ты там делал?
Я пытаюсь говорить спокойно и насколько можно тише, не переходя на шепот. Карин поднимает глаза, затем возвращается к журналу. Я сгораю от нетерпения.
— Ты должен меня отсюда забрать. Сейчас.
— Ты знаешь, на какую сумму ты там накувыркался?
— Тебе придется забрать меня отсюда.
— Я год — я не шучу — год все это собирал.
— Ты должен меня отсюда забрать.
— Один только диван… Ты знаешь, что мне пришлось ждать три месяца, пока его доставят из Италии?
— Мне нужно выписаться. Сейчас.
Он почесывает подбородок:
— Он пришел не в том цвете, и мне пришлось еще месяц ждать, пока его перетянут.
— Тебе придется меня отсюда забрать.
На какое-то мгновение в его глазах появляется нечто, напоминающее обеспокоенность. На мгновение.
— Янус, что с тобой? Что с тобой, черт подери?
— Сейчас. Ты должен меня отсюда забрать.
— И телевизор. Мне даже не хочется об этом думать. Черт возьми, это был «Банг энд Олуфсен».
— Мне нужно выписаться. Сейчас.
— Ты ведь знаешь, что эти вещи для меня значили?
Он почесывает подбородок:
— Я знаю, ты нездоров, но… эти вещи были для меня важны. Ты это понимаешь, Янус?
— Ты должен меня отсюда забрать.
— Ты можешь понять, что есть вещи, которые могут быть важны для других людей? Можешь ты это уловить?
— Ты должен меня отсюда забрать.
— И письма, эти твои вонючие письма по всей спальне.
— Мне нужно выйти, ты должен меня отсюда забрать.
— Надо было выкинуть эти письма.
— Ты этого не сделаешь.
— Мне надо бы сейчас пойти домой и выкинуть их.
— Тогда я тебя убью.
Он встает, почесывает подбородок, поправляет галстук. Кивает Карин, она откладывает журнал. Он не ждет, пока его проводят, сам выходит из столовой и идет по коридору. Карин отводит меня в комнату. Все прошло нормально, говорю я ей. По-моему, все прошло нормально.
— Где Микаель?
Еще одна бессонная ночь, я сам начал снижать дозировку. Всё, антипсихотические препараты, психолептики, или нейролептики, как их иногда называют. Лекарства против побочных действий антипсихотических препаратов. Снотворное, из-за которого голова не работает весь следующий день. Когда мне дают таблетку, я ее раскусываю и глотаю половину, остаток держу во рту. Когда я наконец попадаю в туалет и могу ее выплюнуть, язык ничего не чувствует, а весь рот жутко вяжет.