Писательский Клуб
Шрифт:
Конечно, у нас каждый знает, как важно мнение людейдля писателя, художника, музыканта. Но, с другой стороны, если бы было только так, все остановилось бы или просто повторялось. Чтобы почувствовать в душе Бога, можно порой пренебречь чужим мнением, особенно несведущих, заблуждающихся или лукавых. Не всем это под силу.
Теперь опять о его бывших сотоварищах. Когда умер Марк Бернес, нужно было установить памятник над могилой на Новодевичьем. Мы — Э. Колмановский, Я. Френкель, Е. Евтушенко и я — принимали в нем участие. Заказана работа была
Проект оказался вполне приемлемым. Я поинтересовался, какой будет портрет. Они ответили, что рисованный, высеченный на мраморе. Мы засомневались, но нас убеждали и уверяли в превосходном результате.
Накануне открытия памятника позвонила вдова Марка, Лиля, и сказала:
— Боюсь, тебе не понравится…
Когда сдернули покрывало, большинство присутствующих были попросту шокированы. На камне четко выделялось откровенно шаржированное изображение Бернеса. Не знаю, чего здесь было больше: неумения или равнодушия.
Я потом долго не мог подходить к этой могиле. До тех пор, пока зять Бернеса, Толя, не срубил оскорбительный шарж, заменив его обычной человеческой фотографией.
…Что же еще? Добровольно ушел из жизни Андрей Николаевич Зиневич. Почему-то все его так называли — только по имени — отчеству. Причина неизвестна — ушел, не прощаясь. Незадолго до этого я встретил его на улице, — мы же были соседи.
Умер и Вадим Сидур. Я был в отъезде и не знал об этом. Но именно тогда, по сути одновременно, я написал стихотворение «Гладильщица». Словно что-то рукой водило.
Вот оно.
«Гладильщица» Сидура. Отсутствует белье. Но яростна фигура Согбенная ее. На желтоватом фоне Чуть выцветшей стены В натруженном наклоне Разбег ее спины. Круглятся руки длинно, И, кажется, она Сама, как эта глина, Судьбой обожжена. Охваченная гневно Работою одной, Лет двадцать ежедневно Она передо мной.Теперь уже не двадцать, а куда больше…
А Вадим Сидур признан, наконец, и у нас. Так, во всяком случае, пишут.
Маяковский и Черемных
Эту историю поведал мне художник Николай Петров со слов Михаила Михайловича Черемных, преподававшего когда-то у них в Текстильном институте, известного в искусстве человека, сподвижника Маяковского по «Окнам РОСТа».
Через длительное время после их совместной работы он однажды встретил Маяковского на улице.
Тот
— А вы бы зашли, Владим Владимыч! — пригласил растроганный художник.
Маяковский улыбнулся:
— Ну, не настолько!..
Прижизненная маска
Посмертная маска. Слепок из гипса, снимаемый с лица покойника — как правило, выдающегося, незаурядного человека.
Но, оказывается, снимают и с живых. Молодые скульпторы — для практики. То есть делают прижизненные маски.
Студенты Строгановки снимают, например, друг с друга запросто.
Зашла девица в брючках, с другого факультета:
— Снимите с меня!..
Парень посмотрел на нее:
— Давай мы с тебя лучше джинсы снимем…
Она, ничуть не смущаясь:
— Нет, правда!..
— Ложись…
Забыли, вряд ли нарочно, смазать ей лицо вазелином. Гипс взялся, она завопила:
— Больно!..
Еле успели отодрать без особого ущерба.
Эта история случилась там лет пятнадцать назад.
…Прижизненная маска. Хорошее название.
ГРАЖДАНСКАЯ ПАНИХИДА
Как исключали Пастернака
Почти всю вторую половину октября пятьдесят восьмого года я провел за городом; вернулся, помню, вечером, и только вошел, как раздался телефонный звонок. Говорил К. В. Воронков, секретарь по оргвопросам Союза писателей СССР.
— Константин Яковлевич, завтра, в десять утра, срочное заседание Правления. — И после короткой паузы: — По поводу Пастернак!
(Он сделал ударение на последнем слоге.) Все четко, деловито, привычно уже.
Я ничего не знал, позвонил друзьям, выясняя. Утром — пошел.
Вестибюль старинного здания так называемого «большого Союза» гудел от голосов, как всегда бывает перед пленумами или съездами. Множество известных писателей, словно еще не вникающих в причину случившегося, было собрано сюда буквально по тревоге. Съехались и слетелись из разных концов и, опять же как всегда, радостно обнимались, интересовались делами, здоровьем близких. Говорили обо всем, кроме главного.
Набились в конференц-зал, едва уместившись в несколько рядов, вдоль длинного стола, окон и стен. Здесь и была официально объявлена суть дела.
Поэт Борис Пастернак написал роман в прозе — «Доктор Живаго». Роман клеветнический. Клевета — на революцию. Автор предложил свое произведение журналу «Новый мир», но роман был отвергнут. Это случилось еще в пятьдесят шестом году. (Как раз накануне моего приезда «Литературная газета» опубликовала то давнее уже, очень длинное письмо редколлегии «Нового мира» Пастернаку, начинавшееся сдержанным обращением: «Борис Леонидович!..» Потому-то Воронков и говорил со мной столь буднично — как о факте общеизвестном: «По поводу Пастернака…») Получив отказ, автор передал роман итальянскому буржуазному издательству, которое и выпустило его в свет отдельной книгой. Но и это еще не все. Только что роман получил Нобелевскую премию.