Писатели, пишите!
Шрифт:
— Здравствуйте, уважаемый читатель. Мне кажется, у меня есть то, что вы хотите. Пройдемте?
— Куда это? — подозрительно прищурился читатель.
— Ко мне в кабинет. Я директор этого магазина. И одновременно большой друг всех писателей.
— Друг писателей? Это, похоже, диагноз!
Они посмеялись вместе, дружелюбно смотря друг на друга.
— Ну, так как? Пошли?
— А, пошли! Все равно ничего не купил…
В кабинете они сели возле низенького столика, накрытого просто и со вкусом: бутылка коньяка, порезанное тонкими дольками яблоко,
— Вы уж извините писателей. Сегодня не у нас будет ничего нового. Потому что сегодня у них, понимаете, праздник. День писателя. А кто же в праздник работает?
— А-а-а… Вон что! — с облегчением выдохнул читатель. — Значит, завтра зайти?
— А завтра, может быть, у них будет банальное похмелье. Или просто слабость в руках после праздника… Ну, мы же мужчины, мы же понимаем?
— Но когда же? Когда будет то, что мне надо?
— А вы напишите. Вот книга предложений, — директор подвинул толстую книгу, одновременно наливая коньяк в два бокала. — Только пишите коротко, чтобы мы могли разослать всем.
— Коротко? — задумался читатель, машинально беря протянутый ему бокал.
— Коротко, коротко. И, кстати, вас тоже с праздником!
— А меня-то — с каким?
— Ну, вы же читатель, правильно? А читатель — он только пока есть писатель. Он читает то, что написано. Значит, день писателя — это и день читателя, понимаете?
— Логично.
— Ну, за читателей! — поднял бокал директор.
— За писателей! — ответил читатель. — И еще — за издателей и за продавцов! Все мы — от них, от их трудов. За них, за умных, красивых, веселых, энергичных, гениальных и талантливых, ошибающихся и исправляющих ошибки, спорящих, ругающихся, снова пишущих и пишущих свои книги, которые издают издатели, которые продают продавцы, которые читают читатели!
— Отличный тост!
— Ну, тогда я пойду, пожалуй. Не буду вам мешать в такой день. Все же общий наш праздник.
— А запись?
— Я уже написал.
Читатель, улыбаясь, впервые выходил из магазина без покупок. А директор, улыбаясь, читал оставленную читателем запись. Коротко и ясно:
«Писатели, пишите!»
«Читатели, читайте», — написал он ниже.
Еще немного коньяка. Долька яблока.
Шедевр
Для последней книги гения всех времен и народов была изготовлена специальная бумага, на которой была видна как сквозь туман фактура дерева. Обложку делали вручную из кожи молодых козлят. После дубления и выделки на нее наносили специальное тиснение. Говорят, штамп был уничтожен в присутствии комиссии сразу после изготовления последней обложки. Все экземпляры книги были номерными. На каждом стояла собственноручная подпись председателя комиссии, принимающей тираж. Ни одна книга не попала в книжные магазины и не была продана с рук из-под полы. Гений завещал, и завещание было выполнено. Все книги разыгрывались в прямом эфире. Каждый увесистый томик после шума, сопровождавшего выигрыш, паковали в непрозрачную черную пленку, опечатывали и вручали
Иванов Василий Васильевич участвовал в розыгрыше чисто из принципа. Он не был поклонником творчества гения. Он вообще читал только и исключительно фантастику и еще иногда, когда просто скучно было, детективы. А всякие там букеры-шмукеры он не признавал. Но тут — это же такой подарок можно сделать! У него как раз была кандидатура на такой подарок, и поэтому Василий Васильевич отвечал на все вопросы, нажимал кнопки, поднимал руку, кричал — делал все то, что предлагалось сделать участникам розыгрыша.
Сигнал входящего вызова был незнакомым: телефон выводил какую-то классическую мелодию.
— Да? — он боялся оторваться от экрана, на котором паковали очередной том.
— Уважаемый Василий Васильевич, — раздался приятный женский голос. — Комиссия по розыгрышу сообщает вам приятную новость: вы выиграли экземпляр книги нашего гения под номером девятьсот девяносто девять.
Он уже не слушал, а кричал, подняв вверх руки, потому что то же самое говорили с экрана телевизора, и его, его книгу заворачивали, опечатывали и передавали суровому курьеру, затянутому в жесткую черную кожу с блестящими заклепками.
К вечеру, предъявив все возможные документы и повертевшись перед курьером в фас и профиль, Василий Васильевич получил в свои руки увесистый пакет.
Ну, вот…
Сбылась мечта идиота.
Может, самому полистать? Ну, чтобы потом была общая тема для разговора?
Василий Васильевич налил себе полстакана виски — не то, чтобы он очень уж любил виски, но атмосфера способствовала, сел в удобное мягкое кресло, включил торшер и аккуратно взрезал ножницами черную пленку. Тяжелый том выскользнул как будто сам и упал на его колени.
Да-а… Красота.
Он повертел в руках этот шедевр полиграфического искусства. Ничего лишнего. Никакой современной яркости цветов. Приглушенный коричневый. Залитое черной краской тиснение. Острый запах свежей книги.
Он чихнул и открыл первую страницу.
Нахмурился, перелистнул, потом стал листать все дальше и дальше… Наконец, отбросил книгу в угол и кинулся к телефону.
— Послушайте, — ответили ему спокойно на все вопросы и возгласы. — Есть вершина искусства художественного. И вы его знаете, потому что участвовали в викторине. Так?
— Ну, есть этот, «Черный квадрат», да.
— А эта книга — вершина искусства писательства. Понимаете? Краткость — сестра таланта. Помните такое? Чем короче и яснее, тем ближе к гениальности. И вот эта книга — высшая точка самовыражение нашего гения. Она прекрасна. Она великолепна. Она не такая, как у всех остальных. Над ней можно сидеть не часами, а годами и десятилетиями!
— Но там же нет ничего!
— Мы с вами грамотные люди. Ведь так? Вот и довообразите себе. Понимаете, просто довообразите. Все, что угодно. Это книга… Она, понимаете ли, обо всем. Совсем обо всем И для всех. Такая она получилась у нашего гения… Выше этого — уже ничего.