Пираты

Рис Селия

Бразилец Бартоломе, бывший буканьер и наш ближайший сосед.

13

В адресованном брату письме содержалось приглашение к ужину для нас обоих, но об этом я узнала чуть позже. Джозеф незамедлительно ответил согласием. Он сам вышел на веранду — бледный и небритый, но почти протрезвевший, — и вручил нарочному сложенный и запечатанный конверт, надписанный немного неряшливо, однако вполне разборчиво. Мне он ничего объяснять не стал, но приказал Томасу срочно его побрить, а Филлис и Минерве велел достать и погладить мое лучшее платье, а потом заняться моей внешностью.

— Если

мисс Нэнси не будет выглядеть настоящей леди, продам вас обеих в болота Суринама, -пригрозил Джозеф.

Минерва незаметно прыснула в кулачок, а Филлис чуть слышно проворчала себе под нос:

— Можно подумать, там будет хуже, чем здесь!

Тем не менее мои служанки рьяно взялись за дело, а когда они закончили, я с трудом узнала себя в зеркале. Брат ожидал моего выхода на веранде. Он нарядился в светло-серый атласный камзол с брабантскими кружевами на груди и обшлагах, жилет с отделкой из золотой парчи, изящно расшитый бабочками и цветами, штаны из мягкой замши и надраенные до солнечного сияния сапоги. Таким расфранченным я его после Бата еще не видела. Свежевыбритый и в новом парике, Джозеф окинул меня тревожным взглядом, испустил вздох облегчения, с одобрением кивнул и даже подарил восхищенной улыбкой. Ну надо же! Пожалуй, впервые в жизни я не вызвала его недовольства своим поведением или внешним видом. Перед отъездом братец все-таки не удержался и пропустил стаканчик -чтоб дрожь в руках унять, как он объяснил.

Потом мы вдвоем уселись в открытую коляску, а Томас в ливрее взгромоздился на козлы. Я заметила пистолет у него за поясом и еще один у Джозефа, прихватившего также свою шпагу. На Ямайке человек может чувствовать себя спокойно лишь в границах собственных владений. Но стоит выехать за их пределы, и его поджидает тысяча опасностей. Тут и беглые, и мароны, и просто грабители. Да и пираты пошаливают, время от времени высаживаясь на побережье и совершая разбойничьи рейды в глубь острова. И пускаться в путь безоружным чревато в здешних краях неприятными неожиданностями.

Приготовления к визиту отняли довольно много времени, и с плантации мы выехали, когда уже вечерело. Попугаи-какаду и пересмешники сопровождали нас всю дорогу через лес, мелькая меж ветвей ослепительными вспышками голубого, красного и желтого на зеленом фоне и вплетая свои пронзительные крики в стрекот цикад и жужжание пчел. Раскинувшаяся по левую сторону от дороги морская гладь сияла расплавленным золотом в лучах заходящего солнца. Стая пеликанов удалялась от берега. Редко взмахивая широкими крыльями, они летели так низко, будто их огромные красные клювы притягивали птиц к земле и мешали им подняться выше.

— Говорят, они выкармливают птенцов собственной кровью, — заметил Джозеф.

Я ничего не ответила, лишь мысленно позавидовала неограниченной свободе пернатых, вольных летать и парить, где им вздумается, и не знающих ни запретов, ни преград.

Воротами на въезде в усадьбу Бартоломе служили два гигантских дерева. На протянутой между ними цепи висел литой металлический вензель «Б» с замысловатыми завитушками — точно такой же, только раз в сто меньше, я уже видела сегодня на седельной сумке гонца. Томас въехал в ворота, и коляска покатила по широкой аллее, вымощенной блестящими белыми камешками, похожими на обломки мрамора.

Справа и чуть впереди, в промежутке между двумя деревьями, что-то вдруг зашуршало. Эта непонятная возня напугала наших лошадей. Они громко заржали и в панике

шарахнулись в противоположную сторону. Коляску занесло, и она угрожающе накренилась. Джозеф вскочил на ноги, изрыгая проклятья в адрес кучера. Томас повернул голову и посмотрел на нас. Даже в полусвете уходящего дня были отчетливо видны его посеревшее лицо и расширенные от ужаса глаза. Он дрожал всем телом, как будто только что встретился с привидением.

Уродливое громоздкое сооружение, подвешенное к нижним ветвям, жалобно поскрипывало, едва заметно раскачиваясь на ветру. Это была железная клетка, которую сплошь облепили большие черные птицы. При нашем появлении они взмыли в воздух, шумно хлопая крыльями, но далеко не улетели, рассевшись по соседним деревьям. Томас изо всех сил натянул вожжи, лошади всхрапнули и встали, а наша коляска остановилась прямо напротив импровизированной виселицы. Стервятники, не обращая на нас внимания, начали потихоньку возвращаться к прерванному занятию. Толкаясь и переругиваясь на своем птичьем языке, они стремились покрепче зацепиться когтями за прутья и занять местечко поудобнее.

Мне случалось и раньше видеть повешенных подобным образом. С детства помню вываливающиеся сквозь решетку побелевшие кости скелетов в конце аллеи висельников, не забыла я и обмазанное дегтем тело матроса в кандалах на входе в Бристольский залив, но в Англии все было по-другому. Там преступника сначала казнили, тогда как здесь помещенный в клетку человек был еще жив. Своими мощными клювами стервятники успели выклевать ему глаза и ободрать до костей кожу и мясо на лице и плечах. Кровь рубиновыми слезами капала с истерзанных щек, скапливаясь и застывая темными лужицами в придорожной пыли. Мне поневоле пришлось зажать нос: смрад от него исходил, как от уже разложившегося трупа. Внезапно тело несчастного конвульсивно задергалось. Полчища навозных мух взвились в воздух и закружились над закачавшейся клеткой сердито жужжащим черным облачком. Узник в клетке слабо пошевелил рукой и разжал губы, словно пытаясь что-то сказать.

Мы задержались там всего на несколько секунд, прежде чем тронуться дальше, но мне показалось, что прошли часы. Это ужасающее зрелище неизгладимо врезалось в мою память в мельчайших подробностях. Стоит мне закрыть глаза, как оно снова и снова встает перед мысленным взором. Мы все были в шоке, завороженно вглядываясь в искаженное смертными муками обезображенное лицо, в котором уже не угадывалось ничего человеческого. Брат опомнился первым и заорал Томасу:

— Гони!

— Что за чудовище могло сотворить такое? — прошептала я дрожащим голосом. Я видела, что Джозеф тоже потрясен, хотя он изо всех сил старался этого не показывать. — И что за преступление нужно совершить, чтобы быть обреченным на столь страшную казнь?

— Что-нибудь очень плохое, — нехотя откликнулся брат. — Напасть на надсмотрщика, например. В любом случае я уверен, что ему досталось по заслугам, — добавил Джозеф самоуверенным тоном, плохо вязавшимся с побелевшими губами и трясущимися пальцами, которыми он откручивал колпачок серебряной фляжки. Отхлебнув солидный глоток, он предложил и мне, но я отказалась. Наклонившись и обдавая щеку горячим дыханием, Джозеф зашептал мне на ухо, не желая, очевидно, чтобы его слова услышал Томас: — Умоляю тебя, молчи! И ни слова об этом за столом! Здесь свои законы, изменить которые мы не можем. Пора тебе наконец позабыть о своей дурацкой сентиментальности и повзрослеть.