Пират

Большаков Валерий Петрович

— Шестьдесят восьмой, — ответил круглоголовый, поглядывая на Олега с подозрением: не дурит ли его этот странный тип?

— Тысяча шестьсот?..

— Ну а какой ещё?

— Ты так и не представился, стрелок.

— Чак Нормандец, — отрекомендовался владелец пистолетов с важностью, достойной, как минимум, герцогского титула. — Морской Пёс!

Тут причалила шлюпка, и человек восемь моряков с мушкетонами рысцой приблизились, поглядывая то на Чака, то на Олега.

Нормандец, получив

подкрепление, взбодрился — сунул за кушак и второй пистолет.

— Вяжите его, ребятки, — сказал он, кивая на Сухова.

— Брось, Чак, — поморщился Олег, — я и так дойду.

— Закрой пасть! — рявкнул злодейского облика матрос, заросший курчавым волосом по самые брови.

— Свою захлопни, лохматый, а то воняет.

«Лохматый» взбеленился и резко ударил Сухова толстым стволом мушкетона. Не попал.

Олег увернулся, перехватился, вырвал оружие из цепких лап волосатого и заехал ему прикладом в живот.

Крутанул мушкетон, наводя на Чака, вот только не учёл, что рыжий отморозок, валявшийся у него в тылу, оклемался.

Удар. Боль. Тьма…

Пришёл он в себя в закутке, пропахшем прелой парусиной.

Было темно, но солнце прорезало щель над низкой дверцей.

Сухов шевельнулся и еле сдержал стон — отходили его как следует, все бока болят. Но рёбра вроде целы. И руки не связаны.

Чем не позитив?

— Вот же ж… — начал и не договорил Олег.

Откинувшись на ворох парусины, он постарался расслабиться. Удовольствия, правда, не получил.

Былая злость прошла, оставив по себе усталость и глухое раздражение.

Сухов поморщился. Гадство какое…

Даже то, что он спас дочку, утешало мало.

Спору нет, оказавшись в семнадцатом столетии, на пустынном берегу, ребёнок был бы обречён.

Но чего ж ты сам такой неповоротливый, такой медлительный! Может, стоило Наташку не отбрасывать, а, схватив в охапку, вдвоём стартовать к лагерю?

Ага, и очутиться здесь!

Чтобы какой-нибудь тутошний чадолюб, замочив папашу, сюсюкал, пуская слюни: «А кто это у нас такой ма-аленький? А кто это у нас такой пу-ухленький?» Брр…

Олег полапал себя по карманам. Ножа не было. Реквизировали.

Сухов вздохнул. Какой-то он неправильный попаданец — ни ноутбука, ни «калаша»…

Босяк. Зато весь в белом…

Состояние было очень странным, будто он попал то ли в свой собственный, то ли в чужой сон.

Нет, Олег верил, что на дворе — одна тыща шестьсот шестьдесят восьмой, и всё вокруг «по правде», но и некая инерция жила в нём, не выветривались понятия двадцать первого столетия.

Будущее плохо таяло в минувшем, как кусковой сахар в остывшем чае.

Благо руки-ноги жили будто бы отдельно от рассудка, подчиняясь голым рефлексам.

Оттого и жив до сих пор…

Хм… Качает, однако, не слабо. И солнце уже не засвечивает контур двери. Потемнело, словно ночною порой.

Зато как ветер гудит в снастях… Не иначе буря надвигается.

Олег пошатал дверь, пробуя её на прочность, и в этот самый момент она распахнулась настежь.

Нагнувшийся под притолокой Чак резко отшатнулся. Загудело дерево.

— А, дьявол! — прошипел Нормандец. — Что, на волю решил податься?

Страха в нём заметно не было.

— Полезно бывать на свежем воздухе, — сдержанно ответил Сухов.

Посопев, Чак спросил деловито:

— К кораблю привычен ли?

— Есть немного.

— Поработаешь с парусами. Шторм идёт!

— Вижу, — сказал Олег, оглядывая посмурневшее море и бешено несущиеся тучи.

— Тогда чего стоишь? Марш!

Сухов не стал спорить — волны уже захлёстывали, с грохотом колотя в борта, словно в там-там.

Когда море спокойно, то яхта или галиот кажутся прочными и основательными, почти как твердь земная.

Но стоит только подняться буре, и бешеные порывы ветра живо выдувают обманчивые впечатления — даже большой корабль представляется жалкой скорлупкой среди кипени волн, чудом удерживающейся на плаву.

Олег не стал признаваться «морскому псу», что когда-то ходил в капитанах. Во-первых, было это сорок лет тому назад, а, во-вторых, он так и остался недоучкой. Его знали, как Капитана Эша, ценили за удачливость, оказывали респект, но кто управлялся с квадрантом, прокладывая курс? Кто ставил паруса, гоняя матросов?

Мулат Диего или Жирон Моллар…

Сощурившись, Олег осмотрелся и хмыкнул: всё как тогда.

Матросы носились по палубе, шатаясь и оскальзываясь.

Все паруса были убраны, кроме грот-марселя, надутого так, что канаты, удерживавшие парус за углы, звенели внатяг.

— Чего не убираете? — проорал Олег, завидя знакомого — рыжего и конопатого. — Мачту же сломит!

Тот осклабился.

— А, московит! — закричал он. — Как отдыхалось?

— Я спрашиваю, что с парусом?

— Заело! — тонким голосом провопил ещё один знакомец — кривоносый. — Резать надо!

— И чего ждать тогда?

— Тебя ждали, московит!

Рыжий торжественно вручил ему нож.

— Чтоб вы сдохли! — искренне пожелал Сухов и полез на мачту.

Удержаться на вантах было нелегко, мачта качалась с пугающим размахом — то тебя всего прижимает к выбленкам-перекладинам, то ты повисаешь на одних руках, а внизу шипит и ярится море.

Ухватившись за ванты одной левой, Олег полоснул ножом по натянутому парусу. Грот-марсель хлопнул с пушечным громом, разрываясь надвое.