Пиночет
Шрифт:
Со двора, на помощь хозяину, спешили его домашние: жена да отец-старик, в бороде, с костылем наперевес, словно с пикой.
– Помогитя-а-а!!
– истошно вопила хозяйка.
– Грабя-ат! Люди добрые!! Чего рот раззявил!!
– кричала она мужу.
– Отец! Отец! Ружье неси! Пужани их! Имеешь право! Грабя-ат! Помогитя-а-а!!
Но поздно было кричать. Стогомет со своим делом справился ловко. На месте высокого аккуратного скирда остался лишь светлый знак его; с писком разбегались по сторонам, ища укрыва, юркие мыши-полевки.
Как говорится,
– Правление постановило...
– заученно, не глядя в глаза, повторял Степан.
– Документ есть?
– допрашивал участковый.
– Наш колхоз сеяного сена никому не давал. Откуда взялось? С неба упало? Давай справку от небесной конторы. Нету? О чем тогда разговор? Молись богу, что не составляю протокол, не привлекаю. А ведь могу и привлечь.
Весь долгий день висел над хутором сенной острый дух, словно в июньскую сенокосную пору. Громыхали пустые телеги. Тяжко катили груженые.
И весь долгий день взрывался по хутору то один, то другой двор криком да руганью, бабьим плачущим воплем:
– Чтоб тебя лихоман забрал, бесстыжая морда!
– Чтоб тебе сохнуть и высохнуть в мышиные черева!!!
– Набрать полон рот слюней да харкнуть! Чтоб ты захлебнулся!!
– Ой, люди добрые!.. Сладили, сладили со вдовой!
– Берите! Везите! Корову сводите со двора! И детву забирайте! Будете их сами кормить! Колхозом!
– Чтоб тебя!..
– а дальше шло "в бога", "в креста", родителей поминали, живых и покойных. Первым от таких поминаний икалось, вторые - в гробу ворочались.
А порой - лучше бы матерились.
– На чужом сенце не расцветете. Оно вам поперек горла станет.
Доставалось всем. Но более всего - Степану.
– Родный... Ты чего уж так стараешься нас кулачить? Рогами землю роешь? спросила с горечью одна из баб.
– Корытин пыль собьет и увеется. А тебе жить, и детям твоим...
– Вот именно...
– угрюмо подтвердил Степан.
– Чего именно?
– Жить!
– с каким-то остервенением сказал Степан.
Баба испуганно отшатнулась. А потом убеждала всех: "Их дурниной опоили! Дурниной... Всех! Они - бешеные!"
Для Степана слово "жить" осталось в памяти, отпечаталось из недавнего разговора, когда Корытин сватал его на нынешнее поганое дело. Корытин тогда собрал людей, объяснил: колхозное сено надо вернуть, иначе - ни молока не будет, ни телят. А значит - денег. Надо вернуть растащенное.
В словах председателя все было правдой. Степан сразу сказал:
– Со своего база сам привезу, - и также твердо добавил: - А людей кулачить не буду. Ищи другого. Мне стыдно. Не могу.
– Ах, не можешь?.. Стыдно?..
– проговорил Корытин и, поиграв желваками, рубанул сплеча: - А перед своей семьей, перед девками своими тебе не стыдно?! Нарожал, а кормить кто будет? В драных чулках ходят. И это тебе не стыдно?
Степан побледнел, пытался что-то сказать.
– Молчи!
– остановил
– Твоих детей обижают. Обкрадывают. По миру пускают. А добрый стыдливый папа лишь руками разводит. Раз стыдно, значит, не держи своих девок под замком. Чему быть, того не миновать. Нынче старшую отправляй к туркам, пока в соку. А следом - других!! Раз папа у них стыдливый. Нехай едут.
Корытин сказал - словно ударил. Мертвенная желтизна разлилась по лицу двоюродного брата. Сжались тяжелые кулаки.
Корытин гадал: ударит, нет?
Степан не ударил, вытерпел. А Корытин, перемолчав, добавил:
– Ты пойдешь. Сено, какое растянули, свезете. А после уборки примешь бригадирство на ферме. Будешь там работать. Будешь деньги получать, подчеркнул он, - семью содержать. На ферме будешь, пока дочь не выучится и не сменит тебя. Чтобы она училась спокойно и твердо знала: есть у нее отец, есть надежа, есть место в жизни. Давай, брат, работать,- помягчел он.
– Это старый кобель сидит на косогоре, жмурится и ждет, когда его повесят. А нам еще рано сдаваться.
Самому Корытину такие разговоры были очень несладки. Но как по-иному?..
К старому Петровичу в дом он ходил еще до собрания, сказал словно решенное:
– Пойдешь ко мне заместителем. Чувалы с зерном тягать не заставлю. По полям мыкаться тоже не будешь. Верный глаз нужен. Сиди и приглядывай.
Петрович моргал растерянно. Разом запричитали жена и внучка:
– Он еле пекает... Вовсе здоровья нет. На таблетках сидит. Помрет...
– Помрет?
– переспросил Корытин.
– Мы все помрем. Второго веку не будет. Но помирать легче со спокойной душой. А не в слезах да в соплях, из-за плетня выглядая да слушая, как колхозная скотина с голоду ревет. Работать надо, постановил он, - а не под бабьей юбкой сидеть. У меня у самого - сердце, признался он.
– При деле оздоровеем, при людях. Они не дадут нам дремать да хворать. Наши люди, они...
Люди и впрямь не давали дремать.
В короткие дни центральная усадьба и Зоричев зашевелились, гудя, словно растревоженный улей:
– Не имеет права...
– Будем жалиться...
– Нынче, парень, не те времена...
Но сено свезли с подворий на колхозные гумна, поставили скирды.
– Вахину скотину кормить, - при Корытине сказал кто-то вслух.
– Вот кому жизнь, при любой власти. Аж завидки берут.
Корытин ответил недобро:
– Не завидуй. Нечему завидовать.
Свезли сено. На гумнах, возле коровников и свинарен работали автокраны и люди, поднимая могучие ограды. Поверх оград в три ряда протянули колючую проволоку. Оцинкованную, новенькую, она под солнцем сияла. Болтали, что электрический ток по ней пущен.
– Оборону будем держать...
– похмыкивал кое-кто.
Восстановили ограды; на проходных за железными воротами уселись караульщики. Доярок да скотников пропускали на фермы лишь пешими. Вся личная "техника", вплоть до велосипедов, оставалась снаружи.