Пинбол-1973
Шрифт:
— Меня слышишь? — спрашивала правая.
— Чуть-чуть, — отвечал я. Собственный голос звучал где-то в глубине носа.
— А меня? — спрашивала левая.
— И тебя чуть-чуть.
— Нашел время чихать.
— Дурачина.
Я вздохнул. Точно две кегли разговаривали со мной с другого конца дорожки — самая правая и самая левая. Две кегли, оставшиеся несбитыми.
— Водички попей, вдруг поможет, — сказала одна.
— Какой еще водички!!! — заорал я.
Они все-таки заставили меня выпить чуть ли не ведро воды. От нее
— Ничего нету.
— Ни сориночки.
— Почему ж они не слышат?! — снова заорал я.
— Срок годности истек.
— Глухой теперь будешь.
Не слушая их больше, я взял телефонную книгу и позвонил ближайшему отоларингологу. Голос в трубке был еле различим, и говорившая со мной сестра посочувствовала мне. Приходите быстрее, — сказала она, — клиника еще открыта. Мы быстро оделись, выскочили на улицу и зашагали по автобусному маршруту.
Врач, женщина лет пятидесяти, вместо прически носила какие-то проволочные заграждения, но все равно выглядела располагающе. Открыв двери приемной, она двумя хлопками заставила девчонок умолкнуть, потом предложила мне стул и без видимого интереса спросила, что случилось.
— Понятно, — сказала она, когда я все объяснил, — больше не кричите. — Достала огромный шприц без иглы, засосала в него побольше жидкости янтарного цвета, вручила мне какой-то жестяной мегафон и велела держать под ухом. Затем ввела шприц. Янтарная жидкость, как стадо зебр, ринулась мне в ухо, переполнила его и полилась в мегафон. Промывание повторилось три раза, потом в ухе потрудился ватный тампончик. Так же обработали второе ухо. Когда процедура закончилась, слух полностью вернулся.
— Все нормально!
— Это сера.
Лаконичный ответ доктора походил на строчку детского стишка. Мы словно играли в рифмы.
— А не видно было...
— Криво.
— ?
— Ушной канал у вас совсем кривой. Обычно прямее.
На спичечном коробке она нарисовала мой ушной канал. Формой он напоминал металлический уголок, какими укрепляют мебель.
— Вот завалится ваша сера за этот угол, тогда уже никто не достанет.
Я застонал.
— Что же делать?
— Что делать... Внимательнее быть, когда уши чистишь. Внимательнее.
— А эта кривизна, она больше ни на что не влияет?
— Как это?
— Ну, например... психически?
— Не влияет.
Домой мы шли четверть часа — окольным путем, через поле для гольфа. На одиннадцатой лунке фервей изгибался «собачьей ногой», напоминая мне об ушном канале. Флажки казались ватными тампончиками. И это еще не все. Закрывшее
— Как хорошо, — сказала одна.
— И правда хорошо, — отозвалась другая.
Как отмечал Теннесси Уильямс, о прошлом и настоящем говорят, как есть. А говоря о будущем, добавляют «вероятно».
Но когда я оглядываюсь на потемки, через которые мы брели, то не вижу там ничего определенного — только «вероятное». Ведь мало того, что воспринимать нам дано лишь мгновения, именуемые «настоящим», — даже сами эти мгновения проскальзывают мимо нас, почти не задевая.
Вот о чем я думал, когда провожал близняшек. Мы шли через гольфовое поле к автобусной остановке — и всю дорогу я молчал. Было воскресенье, семь утра, над нами раскинулось пронзительно голубое небо. Газон под ногами наполняло предчувствие смерти — впрочем, недолгой, до весны. Скоро траву затянет ледяной коркой; может, даже завалит снегом. И снег заискрится на утреннем солнце. А пока одетый в белое газон хрустит под нашими ногами.
— О чем думаешь? — спросила одна.
— Ни о чем, — ответил я.
На них были подаренные мною свитера. Футболки и прочую мелочь они несли в бумажном пакете.
— И куда вы поедете? — спросил я.
— Обратно.
— Откуда пришли.
Мы перепрыгнули песчаный бункер, прошли по длинному фервею до восьмой лунки, спустились по эскалатору. Огромное количество мелких птиц наблюдало за нами с газона и проволочной сетки.
— Даже не знаю, как сказать, — проговорил я. — Скучать я без вас буду...
— Не только ты!
— Мы тоже!
— И все равно уедете?
Обе кивнули.
— А вам правда есть куда ехать?
— Конечно, — сказала одна.
— Иначе бы не ехали, — добавила другая.
Мы перелезли через сетку, миновали рощу, вышли к остановке и сели на скамейку ждать автобус. В воскресное утро остановка была замечательно тихой, ее заливали мягкие солнечные лучи. Сидя на солнышке, мы поиграли в рифмы. Минут через пять подошел автобус. Я выдал им денег на билеты.
— Увидимся еще? — спросил я.
— Где-нибудь, — сказала одна.
— Где-нибудь, конечно, — добавила другая.
Их слова эхом отозвались у меня в душе.
Двери автобуса захлопнулись, близняшки помахали из окна. Все повторялось... Я один вернулся той же дорогой. В залитой осенним солнцем квартире поставил «Rubber Soul». Сварил кофе. А потом до самого вечера сидел у окна и смотрел, как мимо проходит день. Прозрачное и тихое ноябрьское воскресенье.
Харуки Мураками, 1983