Пилюли счастья
Шрифт:
Я выступаю живым заслоном между ним и ни в чем не повинными старушками.
– И главное, что? Правильно: отщепенец, враль, тунеядец, полное ничтожество, а туда же – размножаться! Сам, можно сказать, поганец, живет на счет несчастной своей жены и еще имеет наглость производить себе подобных!..
– Не “можно сказать”, а действительно живете на счет своей несчастной жены, – уточняю я. – И в добавок над ней же еще и издеваетесь! Пользуетесь тем, что встретили доброго и безответного человека.
Умолк. Задумался. Подыскивает достойный ответ.
– А вы вот что мне лучше объясните, госпожа… поборница морали: в Израиле что, не получилось у вас? Не вышло с замужеством? Не водятся, что ли, на Святой земле богатенькие старички? Готовые очароваться
– Напрасно стараетесь, – говорю я как можно равнодушнее. – Неужели вы думаете, что меня задевают ваши высказывания?
– Не задевают? А жаль… Нет, тут вы, конечно, правы – муж, деточки… Важная субстанция… Я вот и сам… Меня, между прочим, тоже… ваши оскорбительные высказывания абсолютно не задевают – высказывайтесь себе на здоровье! А что? Может, и вправду крыса!.. На правду нельзя обижаться. – Перевел дух, затих на минуту и вернулся к прежнему вопросу: – А все-таки – что вас заставило устремиться в это болото? В эту мерзкую, вонючую, заплывшую жиром дыру в европейской заднице? Где, между прочим, у вас никого: ни друга, ни брата, ни единомышленника. Нет и не предвидится. Пустыня Гоби! Ну, хорошо, ну, уцепились за своего старикашечку, а дальше что? Что дальше, я пытаюсь понять!.. В пределах видимости одни истуканы. Бесчувственные чурки в роли наставников человечества. Да, извольте – любуйтесь на них, подражайте им! Как же – у них денежки водятся! Последняя и окончательная истина – денежки!.. На всю округу ни единой живой души. Не считая разве что меня…
Я не выдержала и усмехнулась:
– Как вы хорошо говорите. Если бы вы так же складно писали.
Опять побледнел от досады, но тут, на мое счастье, подошел наконец автобус, я забралась в него вослед за тремя степенными представительницами порядочного общества и отчалила. А он остался покачиваться на пустой остановке и обдумывать, что дальше. Дальше-то что…
23
Как есть у каждого человека любимые книги, так есть и любимые сны. Один из них, из самых дорогих и желанных, впервые явился мне в первые же месяцы моего нового замужества. И с тех пор посещает каждый год – не всегда в одно и то же время, но обязательно приходит: приголубить и поддержать.
Ничего в нем, собственно, не происходит: я спускаюсь от нашего неве-яаковского дома вниз, туда, где должно находиться опоясывающее весь этот район шоссе, но вместо шоссе вижу просторный деревенский двор с сараями, пристройками, кадками, ведрами и какой-то мычащей и кудахтающей живностью. Дальше полагается быть пустыне, но пустыня отменена, ее нет, а сразу же, метров через двести, открывается белесый каменистый морской берег.
И тотчас меня захлестывает великая радость – ведь сказано: когда море дойдет до Иерусалима! Вот оно и дошло, ликую я в сердце своем – в наши дни, в это время!.. Ну, не чудо ли? Ведь жили на земле люди и получше нас, но отчего-то не сподобились. А маловеры смеялись, издевались – дескать, если мы скажем этим вполне практичным и прагматичным евреям, что завтра на базаре белые булки будут раздавать бесплатно, они ни за что в такую утопию не поверят. А в пришествие Мессии – вещь в тысячу раз более нелепую и невероятную – верят неотступно который век подряд. И ни за что не готовы расстаться с этой своей вредной и сокрушительной верой. Для них же в первую очередь очень вредной и сокрушительной – нет, не согласны – за все земные блага! Ну, не смешно ли?
Вот же вам! Узрите теперь и устыдитесь – вот оно лежит в двух шагах от вас: Мертвое море – тихая живая вода… Три женщины, пристроившись на камнях, полощут белье. Одна из них Люсенька. Это я знаю точно, хотя не вижу лиц. Ну что ж – даже если она не смотрит на меня, мне все равно светло и радостно. Радостно оттого, что она тут, на самом правильном месте…
Исполнилось и свершилось – море дошло до Иерусалима. Три женщины сидят на камнях и полощут белье в тягучей, тяжелой, до вязкости просоленной, напитанной солнцем воде.
На
Едва выехав из города, попали в пробку – что делать, вся страна в эти дни перемещается в одном и том же направлении, так что даже самое благоустроенное шоссе не способно справиться с нагрузкой…
Мы переночевали в кемпинге, а едва выехав на шоссе, увидели “BMW”, валяющийся в кювете на боку вместе с прицепом-вагончиком. Вот что случается с теми, кто слишком торопится и не останавливается на ночь в кемпингах.
Чем дальше мы ехали, тем выше и величественнее становились березы и сосны по сторонам, в особенности березы. Голубые полоски озер мелькали среди леса, в голубеньком небе неторопливо оплывало лучистое золотистое солнце, иногда на берегу одного из водоемов возникал аккуратненький рыженький домик с белыми переплетами окон и беленьким крылечком. Или беленькой верандой.
В таком же рыжем доме под черной крышей проживала и Анна-Кристина, теперь, после смерти матери, одна-одинешенька. Разумеется, она обрадовалась прибытию брата и племянников – двое старших были ей знакомы по прежнему визиту пятилетней давности, так что она имела возможность изумиться их внезапному повзрослению. Нас поджидал роскошный и обильный ужин, после которого брат и сестра долго-долго неторопливо беседовали вполголоса, делились какими-то своими заветными мыслями, обсуждали насущные дела и, кажется, вовсе про меня позабыли. Не решаясь покинуть их, чтобы не показаться неделикатной и невнимательной, я принялась потихоньку убирать со стола и мыть посуду. Дети убежали знакомиться с домом и окрестностями. Наконец Анна-Кристина поднялась и провела нас в родительскую спальню, где загодя была приготовлена свежая постель. Очевидно, для лучшего сохранения тепла в зимнее время огромная деревянная кровать, занимающая большую часть комнаты, имела не только высокие спинки, но и добротные боковины с нешироким плавным вырезом посередке – возможность нечаянно скатиться во сне с такого ложа полностью исключена.
Мартин присел на постель, скинул обувь, оглядел выкрашенные светлой краской дощатые стены, перевел взгляд на окошко, затянутое хорошенькими голубенькими занавесками, и вдруг удрученно всхлипнул.
– Что ты? – спросила я, примащиваясь рядом и обнимая его за плечи.
– Извини, дорогая, – пробормотал он. – Просто невозможно это понять – как это может быть? Почему?! Та же самая комната, та же кровать, кажется, даже те же самые занавески… Стены остались, вещи остались, а их нет… Когда я был маленький, совсем маленький мальчик, я просыпался утром и бежал к родителям в постель. Почти каждое утро… Особенно по воскресеньям… Я ведь был самый младший из детей. Ты понимаешь – все то же самое! – Плечи его затряслись сильнее, и я покрепче обняла его. – А их нет… Ни отца, ни матери…
– Что же делать? – вздохнула я. – Согласись, они прожили хорошую жизнь… Честную. Вырастили детей и ушли с чистой совестью.
– Да, дорогая, – подтвердил он. – А все-таки это неправильно. Неправильно, что люди покидают тех, кто их любит… Так вдруг…
Не так уж вдруг, подумала я. В девяносто-то лет… А вслух сказала:
– Что делать? Человек приходит в этот мир не для того, чтобы застрять в нем навечно, а для того, чтобы выполнить свое предназначение и вернуться к Отцу небесному…