Пилюли счастья
Шрифт:
– А кто же это, позвольте полюбопытствовать, числится у вас в знающих людях? – интересуется Пятиведерников.
– Юркевич, например, и жена его Дарья Фабрикант. Тоже, между прочим, бывшие ленинградцы.
– И беглые израильтяне, – дополняет он. – По их отзыву, так страшнее
Израиля и места нет.
– Вот видите, а к пиву все же сохранили сантимент.
– Не верю! – восклицает мой собеседник. – За Юркевича не ручаюсь, но
Фабрикант уж точно к пиву отношения не имеет – ни к здешнему, ни к тамошнему. Кроме родниковой воды, ничего не употребляет, ханжа чертов. Так что ваши сведения, уважаемая, мягко выражаясь,
– Откуда же вам все это сделалось известно? – поражаюсь я. – Такие подробности – и сколько получает, и что приписывает…
– Шила в мешке не утаишь. Тут все известно. А мы, питерские, особо дотошные. Любим докопаться до сути. И почему бы не порадоваться достижениям ближнего? Вы это, верно, по себе знаете.
– Нет, честно сказать, не замечала за собой такого качества. Чужие достатки считать – только расстраиваться.
– Да нет, не подумайте, я не завистлив. И не корыстен. Готов удовольствоваться малым. Лишь бы это малое было. Мое кредо: работать как можно меньше и хуже, но чтобы сей рабский труд покрывал первичные потребности. Сил больше нет жить в этой позорной, чудовищной зависимости от вашей драгоценной приятельницы! – Он роняет голову на грудь, застывает на минуту в этой горестной позе, потом ерошит пятерней густую русую шевелюру и опять откидывается на стуле. – Я и в лагере не попадал в такие тиски. Если бы знал наперед, лучше бы сдох в Италии. А послушался бы, болван, родной матери, остался бы в Питере, так и вовсе горя не ведал бы…
– Вы имеете в виду советскую власть?
– Да нет, собственную родительницу. Она женщина простая, но верно предупреждала: на чужбине и мед горек… Чего мне не хватало? Сидел бы себе тихо, скромно, не высовывался, не высказывался. Питер – дивный город: сколько котельных, и в каждой требуется оператор, специалист, управляющий отопительным процессом!.. В тепле, в почете.
Какое блаженство!
– Мы с вами родились в разных Ленинградах, – замечаю я. – Вы лет на пять младше – послевоенного выпуска. Совсем другое поколение…
– Как же, как же – понимаю: древние аристократические корни, близость к серебряному веку! – подхватывает он. – Котельная – фи! – какое падение, несовместимо! Ничего, мы купцы, черная косточка.
Полукупцы-полуразночинцы. А я, знаете, и не родился вовсе в вашей
Северной Пальмире, меня в готовом виде завезли. Блокаднички-то все перемерли, пришлось восполнять недостачу. За счет ближней провинции и восполняли. Велика Россия, и отступать есть куда! На том и стоим – во все века. Петр Первый, первейший наш самодержец, воспетый первым поэтом России и еще целой сворой придворных шавок, загубил на всяких своих затеях треть подневольного населения, и что? А ничего, обошлись, восполнили!.. Есть откуда черпать людские резервы. Так и повелось: черпают – и за борт, на свалку! К свиньям собачьим, в выгребную яму! А чего – бабы небось еще нарожают.
– Самое смешное, что расчет абсолютно верный, – констатирую я, – действительно нарожают. И Россия никуда не денется.
Законсервировалась и ждет. Следующего момента.
– Вот тут-то, уважаемая, вы очень сильно ошибаетесь! – отметает он мои домыслы. – Лет десять от силы – в заспиртованном состоянии.
Больше не выдержит.
– Да? А что же с ней сделается?
– Уже делается.
– По-моему, это вы ошибаетесь. Ничего ей не станется. То есть будет в конечном счете все то же самое. Недовольна чем-то кучка диссидентов, да и те в большинстве своем уже на Западе, а народ вполне счастлив – воровать, бездельничать, пьянствовать. В последнее время можно даже языком чесать – если так уж хочется. Я думаю, власть потому и позволяет языками чесать, что вполне в себе уверена.
– Рассуждаете, мадам, – хмурится он, – о том, в чем ни хрена не смыслите. Это в ваше время можно было безнаказанно чесать языками.
Теперь – нет.
– Может быть, – соглашаюсь я. – Честно сказать… Знаете, к слову, про наше время… В наше время был один довольно известный отказник, так вот, когда его начали прорабатывать, допрашивать на собрании, чего, дескать, стремишься на Запад? Клеветать небось на нашу советскую действительность? Он сказал: нет, клеветать на вашу действительность не собираюсь, собираюсь позабыть об этой действительности навсегда – ваша страна меня абсолютно не интересует ни с какой стороны. Вот и меня, пожалуй, так же – очень мало меня интересует ихняя сторона.
– Мило, – говорит он. – Но позвольте тогда поинтересоваться: зачем же способствуете моей дорогой супружнице в ее благородной деятельности?
– Если я и способствую – в незначительной мере, – то исключительно из хорошего к ней отношения – к вашей супружнице. Ради приятельства, но никак не ради России.
– Что ж, тоже позиция. Принципиальная. Великие свершения в силу пустячных причин. И со мной, догадываюсь, изволите теперь беседовать исключительно ради этого самого вашего с ней приятельства?
– Возможно, – признаюсь я, не видя причины для запирательства.
–
Должна, однако, заметить, что в ваших высказываниях поражает очевидное противоречие: с одной стороны – полное неприятие российских нравов, а с другой – сожаление о неразумно покинутой родине.
– Дуализм мировоззрения, – подтверждает Пятиведерников.
Негр тем временем подымается из-за столика, неторопливо облачается в плащ и твердой походкой направляется к выходу. И сталкивается в увитом вьюнками проходе с шустрым старичком, стремительно движущимся во встречном направлении. В кафе никого, и весь огромный торговый центр практически пуст, но два человека почему-то обязаны налететь друг на друга меж двух кадок с растениями. Два грузовика на льду
Ледовитого океана… Негр солидно бормочет “сорри”, старичок повыше вскидывает квадратную бороденку и усаживается за соседний с нами столик. Как будто нарочно помещены рядом: крупное округлое и сдобное лицо Пятиведерникова и словно вырубленное топориком лицо старичка – одни прямые углы: прямой короткий нос, прямая увесистая верхняя губа, прямой лоб. Удивительно примелькавшийся старичок из местного иллюстрированного журнала.
– Что ж, половина проблемы решена, – продолжает Пятиведерников.
–