Пилот на войне
Шрифт:
Клонский авианосец — ценный трофей. Его отремонтировали и теперь мы имеем готовый рейдер для разведки, который не вдруг отличишь от собратьев по серии! Значит, клонов летим разъяснять! Вот почему главком не велел хвастаться таким видным призом после победы!
Хитрецы, мать их за ногу… в хорошем, конечно, смысле.
Вот только непонятно, зачем городить огород со сводным авиакрылом? Меня выдергивать со службы, Ревенко и еще уйму людей. Готов спорить, что здесь собралась весьма разношерстная компания, а не цельная строевая часть.
Судя
Вопрос: где сейчас найти целое авиакрыло, с полным комплектом кадровых пилотов?
Ответ: нигде.
Вывод: собрали нас с бору по сосенке.
Вопрос номер два: куда же нацелил товарищ Иванов такую прорву элитного материала? Мы что, Хосров летим разведывать?
Ой, мама… Жить-то как захотелось!
Сели на «Римуш».
У меня даже в глазах защипало, когда я ступил на палубу — такие сильные воспоминания связаны с этой броней, переборками, скупым освещением, техническими галереями в два этажа по верхнему периметру и гнездами у подволока, где совсем недавно сверкали золотые фравахары, а теперь пусто, серо и скучно.
Когда последний флуггер опустился на ангарную палубу, загрохотала трансляция:
— Всем офицерам сводного авиакрыла построиться в колонну по два! Дежурный мичман проводит вас для получения инструктажа. Повторяю…
Оно понятно. Немногие могли похвастаться знанием топографии вражеских авианосцев.
Мичман с повязкой на рукаве появился в створе поднятых герметичных ворот, которые отделяли полетную палубу от ангара. Было до него метров двести пятьдесят, так что он принялся размахивать припасенным красным флажком, будто экскурсовод, собирающий туристов в отару.
— Товарищи офицеры! — закричал он, и ему вторило великолепное эхо. Замечательная все-таки акустика на «Римуше». — Товарищи офицеры! Прошу строиться и следовать за мной! А то вы здесь заплутаете!
Палуба наполнилась топотом ног и голосами. Народ здоровался, тряс руки, общался. Судя по долетавшим фразам, все были не в курсе и живо интересовались, какого лешего здесь происходит.
Огляделся и я.
— Здорово, Васильев!
— Здорово, Румянцев!
Я поручкал невысокого усача с черным ежиком волос. Лейтенант Миша Васильев учился в СВКА на четвертом курсе, когда мы поступили на первый. Шапочный знакомый в новых условиях показался чуть не другом детства.
— Ты как здесь, Андрей?
— Я думаю, как и ты: приказали — прилетел. — Мы пристроились рядом в общей колонне.
— Понятно. А что за тип командует? Что за товарищ Иванов такой? — Строй офицеров как-то сам, без команды взял ножку и левой, левой, двинулся в глубь корабля.
— Как тебе сказать? Большая шишка из ГАБ.
— Да оно ясно, что не маленькая! — Васильев продемонстрировал зубастую улыбку без одного клыка.
Это ему в драке с десантурой
Миша горд боевой отметиной и уже который год не спешит посетить стоматолога, пугая публику щербатым оскалом.
— Ты же на ГАБ работал — это все знают. Расскажи про Иванова вашего, Андрюха!
— Мишаня, ты же знаешь, о начальстве или хорошо, или ничего. В моем случае полезнее, чтобы ничего. Сейчас сам познакомишься.
— Ладно, тихарила! С пониманием, чего уж. Подписки, небось, у тебя! Как сам вообще?
Пока болтали о необязательном (время было: «Римуш» — это без малого полтора километра!), я зыркал по сторонам и появились у меня некоторые предположения.
Мишаня происходит из авиакрыла номер 14 с тяжелого авианосца «Орел». Который, как известно, встретил клонов на Грозном, дрался и отступил, чтобы в марте геройски погибнуть в Битве Двухсот Вымпелов.
Позади я слышал звучный баритон Станимира Димитрова, возмущавшегося, что его выдернули из койки, а теперь ведут куда-то, как овцу.
Станимир, по кличке Сатана (Станимир — Сатанимир — Сатана), начинал службу в крепостном авиаполку на Грозном.
Его возмущение подвергалось терапии со стороны капитан-лейтенанта Седых с АВЛ «Николай Гулаев». Был он орденоносец, знаменитый тридцатизвездный ас, и был он комэск. А «Гулаев» до войны базировался… на Грозном. Опять на Грозном. И уж если целого комэска выкорчевали с грядки любимого личного состава, значит, дело ожидалось не просто серьезное.
Я опознал еще троих грозненских.
Да ведь и мы с Ревенко, как ни крути, тоже знакомы с Грозным!
Так не в систему ли Секунды нацелил форштевень товарищ Иванов?
Шли долго. После подъема на лифте приходилось ждать отставших, так как сотню мужиков за раз не могли осилить даже вместительные подъемники «Римуша».
Наконец растянувшаяся колонна проследовала мимо двери с бронзовой табличкой, возвещавшей, что за ней располагается «Место отдохновения ашвантов». Я невольно зажмурился. Ведь именно здесь я второй раз увидел Рошни Поуручисту Тервани, именно тогда на моем сердце повисли сладкие оковы любви.
Я вообще старался абстрагироваться от того факта, что нахожусь на «Римуше», поскольку каждый миллиметр его палуб вопил: «Рошни!»
Слава богам черного неба и болтовне Мишани, которые удержали меня на краю пропасти, заполненной самой несвоевременной рефлексией. Но я все равно был готов «загрузиться по самую крышку», если бы не конец пути — инструктажный зал, располагавшийся в непосредственной близости от кают-компании с таким экстравагантным названием.
Зашли. Расселись.
Зашелестела дверь и по залу прошествовала согбенная фигура в черной тройке — привычная униформа сотрудника ГАБ с неизвестным именем и неизвестным званием.