Пилот на войне
Шрифт:
Да уж. Современные методы допроса я испытал на собственной шкуре. Утаить, правда, удалось, но исключительно благодаря тому, что дознаватели «Эрмандады» начали рыть не в ту сторону. Короче говоря, я согласно кивнул, мол, да, понимаю.
— Так вот, в случае ареста будь готов, что мы выложим все. И про тебя в том числе. Твои подвиги в неприглядном амплуа пирата, выдающуюся роль в нашем побеге со Шварцвальда…
— Ничего, ничего. — Я запретительно поднял руку. — Абсолютно все мои художества зафиксированы инструментальным способом и подтверждены моими собственными показаниями для ГАБ.
— Вот
— За Шварцвальд, — поддержал я. — Чтобы нам всем и далее так везло.
Мы опрокинули по второй и звонко утвердили стопки на столешнице.
— Теперь моя очередь?
— Излагай. — Доктор повел ладонью в мою сторону.
— Излагать-то особо нечего. Ты все сказал. У меня к вам никаких претензий. Никаких враждебных намерений. Ничего. Вы не трогаете меня, я забываю о вас. Всё, точка. Очень надеюсь, что я прямо сейчас не выписываю вам индульгенцию.
— Индульгенцию? — Докторские брови опять превратились в удивленные коромысла.
— На дальнейшие художества. Торговля органами, например. — Я указал на него пальцем, прищурившись, будто целюсь из пистолета.
Док Фарагут запрокинул голову и как-то трескуче расхохотался. Веселье не иссякало секунд сто двадцать, а то и все сто тридцать. По впалым щекам струились слезы, осушаемые идеально чистым рукавом мундира.
— Ну, Андрей! Я прямо сейчас могу пообещать, что зарою, ха-ха-ха, скальпель войны, в землю! И что?! Ты поверишь? И даже если не поверишь, как сумеешь проверить?! Ха-ха-ха! Ведь точка! Так? Отсюда наши дорожки разбегаются навсегда!
Я невольно почесал затылок. Была у меня такая привычка ради бодрости мыслей.
— Навсегда, док, — это очень долго. Все может измениться. Мой друг Комачо Сантуш научил меня главному закону астрофизики: Вселенная имеет форму чемодана. И наша встреча на Паркиде тому лишнее подтверждение.
— Са-а-антуш… — протянул он. — Комачо, лысый мерзавец, давненько не встречались!
— Бритый. Бритый мерзавец, — поправил я. — Встретитесь на той стороне, если кто-нибудь отмолит тебя от адской сковородки.
— Комачо погиб? Что ж… Вы, как я слышал, были дружны. Где это случилось?
— Здесь, на Паркиде. Возле Керсаспа.
— Судьба… Такой пилот и в самом конце войны! Не повезло.
— В самом начале. Мы были здесь в разведрейде.
— За упокой души, — поднял стопку доктор.
— Мягкой посадки, друг. — Мы выпили по третьей.
После короткой паузы, наполненной причмокиванием и занюхиванием (коньяк был дивно хорош — не соврала буфетчица!), доктор сказал:
— Значит, форму чемодана? Глубокая мысль. И верная. Ну что же, Румянцев, торжественно клянусь, что не распотрошу больше ни одного живого тела. Полегчало на душе?
— Незначительно. Проверить я все равно не сумею. — Я разлил коньяк в четвертый раз, в нарушение правила «руку не меняют» — ох уж мне эти условности! — Зачем ты, док, все время поминаешь душу? Я не верю, что ты религиозен.
— Зря. Я верю в Бога. Вера моя абсолютна, как ноль Кельвина, — серьезно ответил он.
— Ого! Трудновато представить тебя в кирхе распевающим псалмы, или как там у вас принято?
— Невозможно!
— Потрясающе. Тогда почему занятие бесполезное, если вера абсолютна? И как твои занятия вяжутся с десятью заповедями?
— Напрямую. Напрямую, Андрей. Бог создал нас такими, какие мы есть. Мне нравится то, что я делаю. Делал, — поправился он и поднял глаза к пластиковому небу. — Как, впрочем, и подавляющему большинству нашего народонаселения. Грех — это всегда приятно. Раз Бог вот так решил, значит, он знал, что делал. Значит, ему тоже наплевать на то, что в вашем обществе принято считать приличным и правильным, как и мне. Вот и всё. Дорогой Создатель к тому же терпит такие милые шалости, как война. Да и сам любит пошалить: ураганы, землетрясения, вирусы… Знаешь, Андрей, какие очаровательные это божьи создания? Взять, например, стальную оспу. Или трайтаонскую эйхелею. Это что, ошибка? Неудачный проект? Сомневаюсь! Они совершенны, эти создания. А я! Я вообще образ и подобие! Я выше ангелов и архангелов, потому что имею свободную волю и способность творить! Вот я и творю что считаю нужным, как и обожаемый Господь.
В конце короткой проповеди доктор поднял обе руки к подволоку, голос зазвенел, загуляло встревоженное эхо. Фигура и стиль риторики до того напомнили незабвенного Иеремию Блада! Пугающе напомнили. Ну что же, подобное притягивается, что бы там ни вещали физики.
— Послушай, док! — во мне проснулся православный. — Богу, конечно, плевать. А вот твоей, моей, чьей-нибудь душе — им не плевать. Это им надо жить в поле заповедей, или хотя бы стараться.
Диспут, впрочем, не состоялся.
Доктор сказал: им надо, вот пусть и стараются, а потом зашипела шлюзовая дверь и в бокс ввалились Салман с Ахиллом-Марией. Пино сорвал маску, швырнул ее на груду ящиков, понюхал воздух.
— Вы тут что, коньяк глушите, сволочи? Здорово, Румянцев! Док, выкатывай еще пару стопок, будем победу праздновать! И чтобы ты от меня наконец отлип со своей вербовкой, «Эрмандад» вонючий! Не бывать Салману в вашем крысятнике!
Ну что же. Доктор выкатил, а Салман скупо подтвердил содержательную сторону нашего договора.
Он и Скальпель отходят от дел, как и собирались, когда грянула война. Быть может, вернутся в Кирту, планета Махаон, система Асклепий. Или еще куда подальше от скуки центральных миров.
Ахилл-Мария похвастался, что Салману скорее всего присвоят Золотой Крест Героя (так же известный, как Крест Карла Великого и просто как Еврокрест), дескать, комбриг уже услал представление.
Вот уж кого я терпеть не мог, так это его! С его усиками, аристократическим носом и манерой держаться, будто с карандашом в заднице! И ничего. То есть совсем. Посмотрел, потряс руку и никаких эмоций. Совсем.
А ведь это он, лично пытал меня в таком специальном беленьком отсеке на станции «Тьерра Фуэга»! Это по его указке меня напичкали тетратамином и уложили под мозголом, отчего я чуть не скончался или свихнулся — не ведаю, что хуже. Это он выслеживал и гонялся за мной по всему Тремезианскому поясу, едва не зацапав на копях Шварцвальда!