Пилигрим

Финдли Тимоти

Врачи любят, когда ты улыбаешься. Говорят, у тебя загадочная улыбка. Она достаточно загадочна?

— Вы явно понимаете меня.

Да.

— Я вам не враг, мистер Пилигрим. Не нужно противиться. Я хочу помочь вам.

Помочь? Ты дашь мне свой скальпель? Или гильотину? Или охотничий нож? Топор? Ружье?

— Вы должны понять, что вам удалось спастись лишь чудом.

Чудес

не бывает.

— Вы верите в Бога?

у меня нет богов. Бога нет.

— Ваш камердинер — Форстер, если не ошибаюсь — сказал, что, когда он вынул вас из петли, вы были мертвы.

Не был. Я не могу умереть.

— У меня есть копии отчетов доктора Грина и доктора Хаммонда. Я не раз говорил с доктором Грином по телефону. Все их усилия заставить ваше сердце биться оказались тщетными. Вернуть вам дыхание они тоже не смогли. Три часа — вернее, четыре, мистер Пилигрим — без сердцебиения. Пять без дыхания. Тем не менее вы здесь и…

Это не чудо, доктор. Смерть — вот это было бы чудо. Но не жизнь.

— Вы хотели бы увидеться со своим другом?

У меня нет друзей.

— Леди Куотермэн… Сибил.

— Она здесь и горит нетерпением поговорить с вами. Вы не против?

Пилигрим встал.

Протянув вперед руку, он подвинул к себе записи доктора и оторвал верхнюю страницу. Затем с листком в руке подошел к окну.

Фуртвенглер застыл, наблюдая за ним.

Пилигрим поднес листок к свету. Приложил к стеклу, разгладил пальцами.

Фуртвенглер по-прежнему не шевелился.

Пилигрим прислонился к бумаге лбом — так крепко, что изморозь на стекле слегка подтаяла.

Затем повернулся и протянул листок Фуртвенглеру. На нем, над записями доктора, отпечатался узор.

На мгновение он показался Фуртвенглеру похожим на слово «нет».

Буквы были написаны не чернилами, а льдом. На глазах у Фуртвенглера они растаяли и исчезли, оставив на бумаге лишь мокрое пятно.

6

Вечером того же дня Сибил Куотермэн подошла к окну в номере отеля «Бор-о-Лак» и остановилась, глядя на большой прямоугольный пакет, лежащий на столе.

Пакет был завернут в толстую промасленную холстину и накрепко перевязан красной бечевкой. Сейчас бечевка была разрезана — благодаря посыльному отеля, который откланялся и вышел из номера пару минут назад. Сибил знала, что содержимое завернуто внутри в льняные тряпицы и бумагу. Она обнаружила это неделю назад, впервые вскрыв отданный ей пакет.

Форстер положил его на стол после суицидной попытки Пилигрима, когда

маркиза временно поселилась в доме номер восемнадцать по улице Чейни-Уок. «Ни о чем меня не спрашивайте, миледи», — предупредил он, выполняя инструкции хозяина, данные ему в записке, которую Пилигрим предусмотрительно оставил на полу возле спальни перед тем, как повеситься на кленовом суку. Камердинеру было велено доставить пакет леди Куотермэн и уничтожить записку, как только он прочтет ее и поймет, что от него требуется. Он так и сделал.

Отправившись в Цюрих, Сибил взяла пакет с собой. Горничная Фиби Пиблс, глядя на него, сгорала от любопытства, однако задавать вопросы не смела.

И никто не смел. Поэтому Сибил Куотермэн одна знала, что в ее распоряжении находится полный комплект дневников Пилигрима. Она только понятия не имела, что с ними делать.

Прочитать? Но это его дневники, личные. Тогда зачем Пилигрим отдал их ей? А что, если в них написано больше, чем положено знать окружающим? Что, если в них открываются такие тайны, которые даже Сибил не знает? И, быть может, не хочет знать…

Она вздохнула.

Закрыла глаза, открыла их — и решительно села за стол.

Взялась за края холстины, развернула. Потом льняную тряпку. И наконец бумагу.

Вот они, в кожаных переплетах. «Записи Пилигрима, — подумала она, — Его секреты…»

Положив первый дневник перед собой на стол, Сибил начала листать убористо исписанные страницы, отметив про себя, как аккуратно Пилигрим выдерживал поля. Все абзацы были строго ограничены с обеих сторон.

Внезапно ее внимание привлекла одна дата.

«При свете камина: два часа утра, воскресенье, первое декабря 1901 года. Хартфорд Прайд.

Генри Джеймс обожает списки. Он сказал мне сегодня вечером в гостиной, что его дневники почти все кончаются списками имен.

— Ваших знакомых? — спросил я. — Мест, где вы бывали?

— Нет-нет, ничего подобного. Людей и мест, которые я собираюсь описать. Имена могут дать такой импульс! Возьмите, к примеру, фамилию Блеет. Я придумал ее в поезде. Что первое вам приходит на ум?

— Баран.

— Правильно. Но Блеет — фамилия. Каким вы видите ее обладателя?

— Боюсь, не шибко привлекательным. Лицо как у барана. Голова утонула в плечах. Маленькие озабоченные глазки. Руки болтаются вдоль туловища. Он носит перчатки…

— Черные перчатки, — кивнул Джеймс.

— Да, черные перчатки.

— И черные туфли?

— Точно. В крапинку.

— В серую крапинку, я полагаю. По-моему, Блеет носит только черное и серое. Белое — никогда. Бараны не бывают чисто белыми.