Пилигрим
Шрифт:
…а теперь я расскажу тебе сказку о прилежном кролике. Его звали Питер, а его овдовевшую мать — Жозефиной. У него было три сестры: Мопси, Флоnси и Тряпичный Хвостик. А кроме того, у него был двоюродный брат по имени…
Барнаби!
Нет, не то. Хотя имя должно начинаться на «Бэ». Я так думаю.
Бобби?
Нет, вряд ли. Только не кролик Бобби. «Кролик Бобби» не звучит, а Питер — звучит. И Мопси, и Флоnси, и Жозефина, и Тряпичный Хвостик — тоже. Все это настоящие кроличьи имена, а…
Барраклюк.
Кролик Барраклюк. Это уже лучше. Был такой
Мальчишки — они всегда такие. Они ведут войну на школьном дворе, а потом она выплескивается на футбольные поля и на поле Ватерлоо. Бедняга Барраклюк! Он сам был бельгийским полем боя, где его лупили почем зря. А потом он уехал и погиб в Судане при Омдурмане (город в Судане, где произошло сражение в 1898 г.). Что бы это ни значило.
И все потому, что ел салат.
Он хотел стать драматургом. Вторым Ибсеном.
Ибсен.
Это ж надо такое придумать! Как будто англичанин может стать Ибсеном! И все же он был им — он был предан простым реалиям жизни. Жизни, как таковой.
«Будь моя воля, я закрыл бы все двери в царство грядущего! — говорил он. — Если бы Ибсен не захлопнул их до меня. Я закрыл бы все двери, не только двери кукольного дома! И накормил всех диких уток в мире. А еще я выстрелил бы из всех ружей, хотя говорят, что люди не должны так делать. Однако Гедда (героиня пьесы Г.Ибсена «Гедда Габлер») выстрелила — и была права. Права, потому что другие женщины тоже попадали в такую ситуацию и поступали так же. Но на каждую Гедду, которая стреляет, должно быть много таких, которым это не нужно — не нужно умирать. Да, Пилигрим! Да! Ты в это не веришь? А я верю. Верю. Именно для этого пишут пьесы — или должны писать. Чтобы порвать цепи. Чтобы освободить нас друг от друга и от диких, удушающих, убийственных правил, по которым мы живем. Именно это я, сделал бы — и сделаю когда-нибудь, если у меня будет хоть малейшая возможность!»
А потом — Омдурман. И смерть.
Барраклюк.
Нет, все не то.
Брайнерд?
Вряд ли.
Беверли?
Возможно.
Кролик Беверли и его двоюродный брат Питер. Да, так могло быть. Потом он вроде бы женился на одной из сестер Питера… Мне так кажется.
Нет. Все было не так.
Пилигрим вытащил «Сказку о кролике Питере» (книга английской писательницы Беатрисы Поттер (1866–1943) из верхнего ящика комода и приоткрыл обложку. «Темпл Прайд, — прочел он. — С любовью от мамы, Рождество 1905». Пилигрим прятал эту книжку среди носовых платков из страха, как бы какой-нибудь другой эрудированный читатель не наткнулся на нее
Вот он, Питер, в голубом пиджаке и черных шлепанцах.
«Возможно, это лучшая книга, написанная по-английски, — подумал Пилигрим. — Вполне возможно».
В ней есть все необходимое. Интрига. Опасность. Поиски приключений. Бедность. Борьба. Верность и обман. Преступление и наказание. Проблема и решение. Не говоря уже о морали и любовной истории, пускай и печальной. Ведь крольчиха Жозефина осталась вдовой с четырьмя детьми на руках, а ее благоверный был запечен в пирог настоящей Медеей!
Ну, не совсем настоящей… и все же злодейской фигурой силой, с которой приходилось сражаться в мире кроликов… Грозная, зловещая миссис Макгрегор с ложками, кастрюлями и ножами. И в придачу сам мистер Макгрегор, вооруженный до зубов, всегда готовый убить бедного кролика.
И все это из-за любви /с капустным листьям, фасоли и редиске.
Барраклюк. Капуста. Мальчишеские войны. Ватерлоо. Oмдурман.
Будешь есть, чего тебе дают, сынок. Лопай — или голодай.
Пилигрим погладил маленькую книжку.
Любимая. А может, это глупо — быть таким сентиментальным? Может, это безумие?
Взрослый — настоящий кладезь для ребенка. Можно сказать, его первое столкновение с грубой реальностью, особенно для отпрыска из богатой семьи. Ребенка, забаррикадированного в мире детской комнаты с уютным камином, слабым чаем с молоком и сахаром, игрушечными солдатиками, сказками и длинной лестницей вниз к родителями взрослому миру.
У меня в детстве, наверное, тоже была любимая книга, хотя я не nомню, какая именно. Басни Эзоnа?
Он улыбнулся.
Я много раз был ребенком, однако толком не помню ни одного своего детства. Знаю, что лежал в темных подвалах и на светлых чердаках с игрушками — в замках, хижинах и пещерах. В памяти мелькают образы маминой руки или папиных плеч. Столько мам и столько пап, которых я должен бы оплакивать, будь я нормальным человеком! Но я не такой и никогда таким не был. Похоже, я проспал все свои детства — каждое из них, — хотя я помню других детей, то ли братьев и сестер, то ли друзей. Брат во Флоренции, сестра в Испании, какoй-тo мальчик в Греции… В остальном я словно спал. И видел сны.
Никто не понимает. Единственное детство, которое я действительно помню — или по крайней мере могу сказать, что оно мне не приснилось, — собрано по крупицам из наблюдений за детством других людей. Темnл, Тоби, Кейт, Кассандры… Антигоны… Астианакса (Сын Гектора и Андромахи в греческой мифологии). Сказать, что я долгое время пробыл в спячке, значит не сказать ничего. Столько детств — и ни единой детской комнаты, которую я мог бы вспомнить.