Пилигрим
Шрифт:
Взгляд его поразил меня, как удар. Никогда прежде я не испытывала ничего подобного. Он явно любовался мной, но с оттенком угрозы, играя взглядом так, словно ему хотелось то уложить меня в постель, то выпороть, как зарвавшегося юнца.
По спине у меня прошла волна дрожи. Шея онемела. Я не могла отвести от него взгляд. Это было удивительно и ужасно. Страшно и прекрасно. Я не понимала, что чувствую, поскольку оцепенела от трепета и восторга. Мозги у меня разлетелись на кусочки, и я не знала, смогу ли их собрать.
Человека окружали шесть или семь юнцов, потрясающе
Узнает ли он нас в таком виде — или же просто скажет, что мы похожи на детей одного торговца шелком?
Я отошла от железного парапета в тень арки. Но было поздно. Пеллигрини увидел нас обоих и узнал.
И назвал меня по имени!
Он показал в мою сторону, и я услышала, как он говорит хозяину:
— Это юный Анджело Герардини. А это его сестра, Элизабетта.
Мне хотелось крикнуть: «Это я его сестра! А он — Анджело!»
И еще мне хотелось крикнуть господину с голодными глазами: «Прекрати так пялиться на меня! Оставь меня в покое!»
Но, конечно же, я ничего не сказала. Ни слова. Антонио Пеллигрини отвернулся, чтобы пошептаться с хозяином, однако тот по-прежнему не отрывал от меня глаз, изучая все мое существо — дюйм за дюймом, я бы сказала.
Я увидела, как он потрогал пальцами бороду, обдумывая свой ответ, и покачал головой. Потом взял Антонио за руку и повел его прочь. Стайка блестящих юношей потянулась за ними.
— Кто они такие? — шепотом спросила я у Анджело. — Что это за люди? И человек в шляпе — кто он?
Меня трясло.
Анджело не обратил на них внимания и ничего не смог мне ответить.
Но монах, стоявший поблизости, улыбнулся и сказал:
— Быть может, вам никогда больше не доведется увидеть такого человека, юноша. Это был Леонардо — величайший художник нашего времени.
Леонардо.
Да.
Вы. Вы видели меня. Вы пожирали меня глазами.
Он умер, мой Анджело. Погиб от чумы, последовавшей за прошлогодним наводнением.
И когда мой любимый Анджело умер, я поклялась, что займу его место в мире и стану тем, кем он мог бы стать — художником, блестящим наездником, музыкантом — даже солдатом! Мне было все равно кем, лишь бы не возвращаться к роли, которую навязывал мне мой пол. Быть ничем, вечно подчиняться приказам, всегда быть униженной, не иметь права голоса … Невыносимо! Вы, должно быть, уже поняли: то, что я рождена женщиной, — мое проклятие. Я всегда, всегда хотела быть мужчиной.
В спальне я надела одежду брата. Моя кошка Корнелия лежала на кровати и наблюдала, как я преображаюсь из Бетты в Анджело. Я откинула волосы назад и надела одну из его шапочек. Перевязала грудь, влезла в красные лосины — символ бунта — и обулась
Я потеряла всякий стыд. Чтобы придать себе вид истинного мужчины, я прикрепила к нижнему белью кусок трески. Это было великолепно!
Корнелия все урчала, урчала и урчала. Ночью, когда все остальные спали в своих кроватях, я вышла на улицу и пошла, как мужчина, не скованная весом юбок и способная двигать руками, как захочу.
Именно в этом наряде — я отказываюсь называть его маскировкой! — именно в этом наряде я решила встретиться с вами во второй раз. Но мне нужна была помощь. И я вспомнила, что один из друзей детства Анджело стал вашим… юным другом. Я была все еще слишком наивна и не знала, что мужчины могут любить мужчин. Мне просто никогда об этом не говорили. Итак, я оделась в наряд Анджело и нашла этого юношу — Альфредо Страцци. Я не сказала ему о смерти Анджело, и он принял меня за моего брата. Мне кажется, он действительно поверил. Его не удивило то, что я не хочу идти в вашу мастерскую одна. Теперь я понимаю, что Страцци знал о вас и Анджело, но ничего не сказал. Очевидно, он решил, что мы поссорились и я хочу помириться с вами… Так могло быть, будь я и вправду Анджело. Но я не он.
Честно говоря, я и сама толком не понимаю, почему так стремилась к встрече с вами. Могу только сказать, что так и не сумела забыть ваши голодные глаза — и благоговение, с каким к вам относились остальные. Словно вы были богом».
Юнг уставился на страницу.
Половина второго ночи.
Запела птица. Одна трель, затем другая. Соловей?
Юнг потянулся, протер глаза, поправил очки и вновь склонился над книгой.
«Леонардо стал бесстрастным, как хирург. Холодным и невозмутимым. Он говорил ровным голосом, расспрашивая ее почти как доктор — или же юрист, фиксирующий данные. «Ваше имя. Ваш возраст? Сколько лет было вашему брату Анджело, когда он умер?»
Бетта Герардини.
Восемнадцать, в июне будет девятнадцать.
Восемнадцать.
— Вы обручены?
— Нет. Но претенденты есть.
— Вы девственница?
Это было сказано с презрительной улыбкой, словно девственность — последняя степень падения человека.
— Конечно.
— Конечно? Любопытный ответ в вашем возрасте, учитывая, в какое время мы живем.
— Я не потаскуха.
— Разве я назвал вас потаскухой?
— Мне так показалось.
— Еще более любопытно. Вы не только бросаете слова, как дротики, вы еще и воспринимаете их как оскорбление.
— Ваши отзывы об Анджело — и некоторые ваши рисунки — изображают его как развратника. Но он не был распутным.
— Со мной, слава Богу, был.
— Я не верю вам! Не могу поверить!
— Он был отъявленным лжецом. Пора вам узнать об этом.
— Он никогда не лгал мне.
— Быть может, он не лгал вам, синьорина, однако он несомненно утаивал от вас правду.
— Вы любили его?
Леонардо ничего не ответил. Вновь повернувшись к окну, он продолжил допрос:
— Значит, вас зовут Бетта?