Пилигрим
Шрифт:
Юнг вытащил пробку и понюхал. Лимоны. Апельсины. Липа и мох. И, возможно, самая малость розмарина…
— Утром здесь была женщина, — сказал он. — В приемной, вместе с доктором Фуртвенглером. — Юнг наклонил бутылочку и смочил кончик пальца. — Вы не знаете, кто она такая?
— Очевидно, вы имеете в виду леди Куотермэн, — ответил Кесслер. — Я видел ее автомобиль. Она привезла вчера мистера Пилигрима из Лондона.
Юнг вышел из ванной.
Кесслер стоял у шкафа и вешал твидовый пиджак. В руке у него была одежная щетка.
— Куотермэн, говорите?
— Да, сэр.
— Значит, она тоже пользуется этой туалетной водой.
Кесслер, остолбенев от возмущения, повернулся от шкафа.
— Я не понимаю, о чем вы говорите, сэр. Просто ума не приложу!
Он в последний раз провел щеткой по пиджаку и закрыл дверцу.
— Нет-нет! — рассмеялся Юнг. — Я не намекаю на то, что они обнимались. Ничего подобного. Просто у меня нюх, как у гончей. Наверное, леди Куотермэн пожала доктору Фуртвенглеру руку, и запах остался у него на пальцах.
— У вас настоящий талант, сэр. Поразительно!
— Вы не знаете, где остановилась леди Куотермэн?
— В отеле «Бор-о-Лак», сэр. Я слышал, как об этом говорили.
— Благодарю вас.
Юнг направился в коридор.
— Доктор!
Юнг повернулся.
— Пока вы не ушли, я хотел бы привлечь ваше внимание… Кесслер смущенно замялся. — У мистера Пилигрима есть еще одна маленькая аномалия, сэр. То есть… помимо того, что он не хочет разговаривать и пытается наложить на себя руки…
— Что за аномалия?
— У него отметина, сэр. Сзади…
— Вы хотите сказать — на ягодицах?
— Нет, сэр. Прямо между лопатками.
— Какая отметина?
— Похожая на татуировку. Полагаю, вы видели татуировки? Я задумался: а не ходил ли мистер Пилигрим в море? Вы же знаете, как моряки любят разрисовывать себя с головы до пят.
— И что изображено у него на спине?
— Бабочка, сэр. Но это еще не все…
— Да?
— Она одноцветная, доктор. Красная. Это крайне необычно. Похоже на булавочные уколы — будто кто-то наколол ее на спине мистера Пилигрима иголкой или булавкой. Точка — точка. Точка — точка. Точка — точка. Понимаете? Очень странно. Обычные моряцкие татуировки выглядят иначе. Я просто подумал, что вам следует об этом знать. Он пытался ее спрятать. Быстренько надел рубашку, чтобы я не заметил. Но я все-таки увидел ее в зеркале — так же ясно, как вижу вас. И знаете, о чем я подумал?
— Да?
— Я, конечно, не уверен, но может, это какой-то знак?
Может, он член какого-нибудь клуба или тайного общества? И ониузнают друг друга по этим знакам…
— Спасибо, Кесслер. Все это очень интересно.
— Да, сэр. Мистер Пилигрим вообще очень интересный человек. Не просто очередной лунатик. Вы понимаете?
— Прекрасно понимаю. Всего хорошего.
— Всего хорошего, доктор.
Когда Юнг ушел, закрыв за собой дверь, Кесслер вернулся к кровати, взял рубашку Пилигрима, расправил, как и раньше, рукава и поднял ее к солнечному свету, лившемуся через окно.
Значит, aнгелы пахнут лимонами? Ну-ну… Они пахнут лимонами, а в том месте, где у них прикрепляются крылья, Господь ставит отметину в виде бабочки — прямо между лопатками.
Он держал расправленные рукава и смотрел, как солнечный свет колеблется в складках. Складывал их — и расправлял. Складывал и расправлял — и снова складывал и расправлял в ангельском полете.
Кесслер жил со своей
Они были бедны. Родители оба работали: Иоганнес-старший — на мельнице, фрау Эда — поварихой у адвоката герра Мюнстера, который, кстати, не был женат. Однако его холостяцкое положение никоим образом не угрожало репутации фрау Эды. Она не потерпела бы ни малейших намеков на заигрывание. Фрау Эда лелеяла честолюбивые планы насчет детей, и никакие скандалы не должны были омрачить их будущее. Ее дети выбьются в люди!
Главным достоянием детей было ее собственное приданое — дом, в котором они жили, подарок покойного отца фрау Эды. Если бы не дом, стоявший в центре района, где обитали представители среднего класса; им пришлось бы поселиться в предместье, среди бедноты, ютившейся в лачугах и многоквартирных халупах между мельницами и фабриками. Именно туда Иоганнес-старший отправлялся каждое утро — и оттуда возвращался поздно вечером.
Самым ранним воспоминанием Кесслера-младшего был образ отца: как он сидел, вымотанный до предела, и глядел пустыми глазами поверх тарелки с супом, ничего не говоря, лишь поднося ложку ко рту и опуская вниз, пока она не начинала скрести по дну. Тогда Эльвира вынимала ложку у него из руки и совала вместо нее вилку. Далее следовали сосиски, капуста и картошка, которые отец съедал так же машинально, прихлебывая светлое пиво и отламывая кусочки хлеба.
Keсслер-младший тем временем сидел на высоком детском стульчике, колупаясь в пюре из тех же продуктов, что подавали каждый вечер отцу: либо сосиски, капуста и картошка, либо картошка, сосиски и капуста. Это было их единственное меню, хотя Эльвира, надо отдать ей должное, старалась разнообразить способ готовки — то варила эти нехитрые продукты, то жарила их, то тушила.
Иоганнес видел отца по-своему: два черных глаза, две черные ноздри и зияющий рот на мучнистом лице под шевелюрой, темной там, где ее прикрывала кепка, и выгоревшей в остальных местах. Сутулые плечи, локти на столе, скупые, почти механические движения. 3аводная кукла-папа в человеческий рост, сидящая посреди своего выводка, чей завод кончался прямо на глазах у детей. И когда он кончался, кукла каждый вечер просто сидела, пока вокруг нее убирали тарелки, ножи, вилки и ложки, а потом вставала и шла в постель. Никто не разговаривал. Никогда. Это был дом бесконечной усталости и тишины.
Фрау Эда приходила домой после того, как Иоганнеса укладывали спать. Мать он видел только по утрам — с того же наблюдательного пункта, то есть со своего стульчика, — когда она допивала последнюю чашечку кофе, опускала засученные рукава, надевала пальто и исчезала из поля зрения в чужом доме, где проводила дни на чужой кухне.
Когда Иоганнесу исполнилось шесть, рукав отца попал в мельничное колесо, а поскольку рядом никого не было и никто ему не помог, его протащило через зубцы и размололо до смерти. В то время мальчику все эти подробности не рассказывали, ему лишь объяснили, что отец их покинул и больше не вернется.