Пикник
Шрифт:
– Может, назад повернем?
– робко предложила мама. Вихри рвали с нее косынку.
– Еще чего, - хмыкнул отец.
– Вон сколько отмахали. Сидим, как сычи шаг влево, шаг вправо. Мы же отдыхаем, в конце концов. Эй, быстренько! прикрикнул он на сына, который успел поотстать, привлеченный каким-то событием на обочине.
Мальчик пнул небольшой предмет, неразличимый на расстоянии, и прибавил шагу.
– Где люди-то, - бросил он хмуро, когда поравнялся с родителями.
– Какие люди? На что тебе люди?
– спросил папа, хмурясь.
– Ни на что. Просто нет
– По домам сидят, возле печек, - объяснил отец.
– Потом, мы видели одного. Придурка старого, который мылся. Тоже мне, морж, ворошиловец, значкист ГТО. Закаленный, черт! И не холодно ему, и ничто его не берет. А если корочками трясти - так это мы завсегда с удовольствием, с пеной у рта, с остекленелым взглядом.
– Какими корочками?
– переспросил мальчик.
– Льготными документами, - ответила ему мама.
– А почему это корочки?
– Черт их знает, - пожал плечами папа.
– Язык-то за всем на свете не угонится: бедный он, даже наш. Вот и выходит, что корочки - это тебе и хлеб, и документ, и ботинки, и струпья.
Мальчик выломал прут и начал хлестать, рассекая потоки холодного воздуха.
– Вон сколько слов назвал, а говоришь, что бедный, - подсидел он отца.
Тот не рассердился:
– Ну, так а что ж. Я про простой язык говорю, обиходный. Так легче. Не станешь же задумываться над каждой ерундой, слова по словарю подбирать.
Лес приблизился. Уже было видно, как там темно, на дороге, впадавшей в березняк, который тут же сменялся перепрелым ельником. Деревья раскачивали верхушками, словно желали подчеркнуть, что всяческие проявления жизни, любая подвижность - не для гостей и не их ума дело; что эта деятельность где-то далеко, в недосягаемом поднебесье, тогда как путникам придется довольствоваться неподвижностью и мертвой тишиной, которую нарушают лишь редкие тяжкие скрипы, да странная дробь, затеянная не то дятлом, не то лешим. Здесь была сырость, которую даже засушливое лето не смогло извести до конца.
– Подтянулись, - велел папа, и все подтянулись.
– У меня уже ноги гудят, - сказала мама.
– Ты очень быстро идешь.
– Раньше сядем - раньше выйдем, - папа попытался засвистать, но свист ему давался плохо, выходило нечто неприличное. Мама, хотевшая было напомнить ему, что денег в доме не будет, промолчала. Они же в лесу, сообразила она. Здесь можно всякое, и никаких последствий не будет.
Поле закончилось. Мальчик шел и со скучающим любопытством рассматривал мхи, в надежде увидеть какие-нибудь грибы. Иногда ему что-то мерещилось, он резко сворачивал и прыгал через сухую канаву с тем, чтобы лишний раз обмануться. Тогда он, скривившись, брел обратно, не забывая наподдать сплющенную лимонадную банку или ядовитого цвета пакет.
– Дурной ты совсем, - не выдержал, наконец, папа.
– Пораскинь мозгами: откуда здесь грибы? Их и быть тут не может, при такой-то жаре. А те, что выросли, давно собрали... местные умельцы. Которые живут тут, небось, прямо в лесу, на подножном корме. Ночуют на болотах, чтоб своего не упустить. Цап, цап, цап. Хвать да хвать - все подметут. Лесная жизнь. Эти бабулечки с лукошечками -
– Будет тебе ворчать, - сказала мама.
– Где ты видишь бабулечек?
– Конечно, не вижу!
– вскинулся папа.
– Они уж давно дома, травки сушат, ведьминские.
Увлекшись, он позабыл о том, что только что заподозрил бабулечек в постоянном лесном проживании.
Лес безмолвствовал, не участвуя в человеческом шуме, и даже эхо прибрал, так что папины слова падали чуть приглушенно и неприятно отчетливо. Отец, вероятно, почувствовал что-то неладное.
– Эге-ге-гей!!
– заорал он вдруг и остановился, прислушиваясь.
Лес вновь промолчал, и папино "гей" не ушло далеко.
– Как в бочку, - засмеялся мальчик.
– Бу-бу-бу, бу-бу-бу.
И он поскакал вприпрыжку, продолжая бубнить.
– Уже близко, - вздохнула мама об очевидном.
Папа приосанился, шаг его стал бодрее; он приготовился сделать последний рывок. На папином лице постепенно проступало нетерпение, ему захотелось есть.
...Холм вынырнул, когда его не ждали, как бывало всегда. Лес, казавшийся бесконечным, через два поворота оборвался, будто вбитый под землю небесным телом; на месте, где он был, осталось новое поле, гораздо больше того, на котором они уже побывали: лужок. Аккурат посреди него высился темно-зеленый горб, рябой от полевых цветов.
– Чур, я первый!
– мальчик помчался к холму, но сразу притормозил, едва не сбитый с ног сильнейшим порывом ветра.
Папа взглянул на небо:
– Так, глядишь, и разгонит все!
– пробормотал он недоверчиво, сомневаясь и в тучах, и в солнце, которое набирало светоносную силу, но жарило слабо.
Словно в опровержение его слов, солнце, отбиваясь отчаянными лучами, вновь затерялось в подоспевшем тучном стаде. Мама споткнулась о какую-то ветку и ойкнула; папа кивнул, будто давно уже ждал чего-то подобного:
– Говорил я тебе, надень нормальную обувь, - попенял он маме.
– Ерунда, подумаешь, - мама, несмотря на пустячность преткновения, какую-то секунду глядела вокруг округлившимися глазами, с выражением искреннего испуга на лице, который давно жил внутри и все ждал случая плеснуть кипятком. Холм, лес, луг и даже ближайшие былинки вдруг отдалились и потеряли объем, муж и сын подернулись серой дымкой, точно прикрылись целлофановой пленкой. Это продолжалось совсем недолго, и вот уже мама отважно взбиралась на холм, дыша в папину поясницу. Мальчик уже добрался до вершины и сел; он безотчетно поигрывал камешком, как девочка из его снов. Его подсознание впитывало признаки близкой бури, живя по знакомому сновидческому сценарию; ветер мнился ему следствием хода исполинских глыб, которые вскорости подомнут под себя кромку леса и покатятся прямо к ним: перекати-поле, передави-всех. Но мальчик, не воспринимая сигналов умом, с нетерпением ждал костра. Его раздирали противоречивые чувства: с одной стороны, он очень хотел развести огонь, который пускай бы подольше плясал и метался; с другой же ему хотелось, чтобы все это скорее закончилось.