Пикинг
Шрифт:
Не знаю, почему, но я проявил слабость и не смог послать Костю к какому-то другому «знающему человеку». Ну вот умел он найти подход к людям. Он делал страдальческое лицо, упоминал о высоких принципах дружбы (хотя я, откровенно говоря, Муховского другом никогда не считал), обещал «щедро оплатить услуги» (что было бы мне весьма кстати). И вдобавок упомянуть мое имя на титульном листе, как редактора или консультанта. «Только не это!» – вскричал я и тут же согласился, чтоб только поскорее отделаться от «почетной миссии».
Книжка называлась «Мой путь», и по стихам, расположенным
Не чуждался Муховский и гражданской тематики. В его тетрадке попадались стихи о войне, о Ленинграде и даже о блокаде. Последнее меня особенно коробило, я пытался объяснить Косте, что если про поцелуи в пупик еще можно писать, как вздумается, то на такие темы надо высказываться или выверенно во всех отношениях или никак. Муховский тут же заподозрил меня в измене.
– Тебе, что, эти стихи не нравятся? – прошипел он, заглядывая мне в глаза. – Да ты знаешь, что это, может быть, лучшее, что я написал. Это ж святая тема!
Мне приходилось оставлять все, как есть и радоваться, что в книге не будет никакого упоминания моей фамилии. Костя милостиво разрешил «кое-что подправлять», но я решительно не знал, что можно «подправить» в его текстах. Положа руку на сердце, я бы как редактор отбраковал вообще сто процентов материала. Но Костя не разрешал изымать из подборки ни одного произведения, и я ограничился тем, что исправлял многочисленные грамматические и синтаксические ошибки и подверстывал все достаточно тупо, в указанном Костей порядке. Муховский был счастлив.
Работа над макетом заняла у меня почти неделю. Обложку сделал мой друг Никита, профессиональный художник-авангардист. Гитара-плачет, как и обещал, щедро вознаградил меня и автора обложки. Мне причиталось аж десять бесценных экземпляров книги, а Никите – пять. Негодовать было бессмысленно: мы сами виноваты, что заранее не оговорили финансовые условия, а для Кости такая награда и вправду дорогого стоила, он буквально как от сердца отрывал каждый экземпляр из тиража в двести штук. Но мы оторвались на втором томе «Моего пути», который последовал за первым фантастически быстро. Косте, а точнее Элле, это стоило уже реальных денег. Впрочем, не выходящих за рамки средних городских расценок.
Месяца три мы с Муховским не виделись. Затем он внезапно позвонил и сказал, что едет ко мне, я даже не успел ничего спросить. Костя ввалился сияющий, как новогодняя елка. Он, оказывается, уже довольно давно вел работу по созданию аудиодиска со своими песнями. Все происходило в частной питерской студии и до поры до времени держалось от всех в секрете (кроме
Мастер-диск Муховский привез с собой. Его дебютный альбом назывался скромно: «My Way. The Best of Mukhovsky». Костя пояснил, что у него есть виды на международное признание. Содержание диска шокировало – как подбором текстов, так и общим художественным уровнем подачи. Даже опытный мастер сведения не смог до конца сгладить ужасное впечатление от безбожно фальшивящего Костиного голоса. Выбор наставника по вокалу все-таки был опрометчивым. Я нашел в себе силы прослушать все от начала до конца и еще большие силы – одобрительно кивать и в нужных местах поднимать вверх большой палец: Костя бдительно следил за моей реакцией.
Оказалось, на диске присутствуют и незнакомые мне доселе произведения. Основным музыкальным аккомпанементом являлась компьютерная фонограмма с душераздирающим «тыц-тыц». Костин рьяный гитарный бой присутствовал лишь на паре треков, причем был гуманно задвинут звукооператором на задний план. Вначале Костя мило картавил под три аккорда про уже знакомый пупик у пупсика, причем припев исполнялся в сопровождении повизгивающего женского бэк-вокала. Это была уже практически классика. Потом закономерно шли страдания про любовь на час, в музыкальном отношении сильно напоминавшие одну песню Раймонда Паулуса. Третий трек повествовал о непрерывном и мучительном творческом процессе. Причем процесс протекал, видимо, где-то в тропиках:
Когда просыпаюсь,
Солнце нещадно палит,
А мозг неустанно
По-прежнему что-то творит.
Дальше шел трагический хэви-метал про пресловутый обух и могильный крест, а вслед за ними – ипохондрическая баллада в стиле раннего Байрона:
Я исковеркан жизнью той,
До бесконечности пустой.
Мои потухшие глаза
Устала посещать слеза.
Следующее творение отражало, по-видимому, период гедонизма, но с проблесками гностицизма. По форме это был как бы романс.
За горизонт звезда скатилась,
И я налил стакан вина.
Есть в этом мире божья милость,
А остальному грош цена.
Вслед за этой песней шел странный трек, по музыке напоминавший комсомольский марш, но слова, казалось, почерпнуты из религиозно-философского трактата: