Пигмалион

Грязнов Андрей

Понтифик взглянул на магистра с вызовом, глаза его сверкнули.

– Вот твоя первоочередная задача, Никколо, – его голос звучал как команда. – Найти таких избранных. Людей, которые станут фундаментом тайной организации. Они должны проникнуться ее миссией, уметь подготовить себе подобных – по силе духа, преданности вере и Престолу. Наши враги должны бояться их, как собственной тени!

Магистр внимательно слушал, пытаясь осознать масштаб предложенного. Мысли его блуждали между амбициозностью задачи и недосказанностью, витавшей в воздухе. Но что-то в словах понтифика задело его гордость: – Неужели это лишь очередное испытание? Он не мог не задаться вопросом: –

А что дальше? Почему он все еще не доверяет мне до конца?

– И все это, как ты, надеюсь, понял, – понтифик продолжал, его голос стал ниже, – не ради контроля над церковным погребением. Необходима надежная защита и охрана того, о чем мы говорили. Бальзам… или, если быть точнее, эликсир бессмертия. Это тайна, которая должна быть защищена на века.

Магистр нахмурился, ощущая тяжесть возложенной на него ответственности. Он погрузился в раздумья, осознавая, что задача сложнее, чем он мог ожидать. Но все же он взял себя в руки.

– Это непросто, Ваше Святейшество, – тихо произнес он, его голос звучал спокойно, но внутри него бушевало негодование. – Но с Божьей помощью сделаю все возможное и невозможное, если буду жив.

Понтифик кивнул, его взгляд стал задумчивым, а тон – почти философским.

– Да, задача сложная. Но вспомни, Никколо, – он наклонился чуть вперед, – Иисусу было еще труднее. Он знал, что Иуда предаст его, Петр трижды отречется, а Фома, сомневаясь в воскресении, потребует увидеть раны. И это были его ближайшие ученики. Апостолы.

Магистр медленно кивнул, осознавая параллели, которые пытался провести понтифик. В этом был скрытый упрек, но магистр сдержал свое раздражение.

– Для начала, – продолжил понтифик, снова взяв более практичный тон, – возьмем людей с боевым опытом из иоаннитов, госпитальеров. Тех, кто принял обеты бедности, послушания и целомудрия. Это будет не твоей задачей, а другой, более опытной и скрытной руки. Я подпишу грамоту на специального представителя папы в ордене госпитальеров и передам ее тебе. Имя пока оставим не вписанным – нужно найти человека умного и надежного, кто начнет самозабвенно, с упорством Пигмалиона, шаг за шагом подбирать и обучать тех, кто воплотит наши ожидания в реальность. Хотя нет, – понтифик внимательно посмотрел на магистра, – имя впишем – "Пигмалион".

Магистр слушал, поражаясь, что понтифик уже продумал все детали. Однако что-то беспокоило его: – Почему именно мне поручено такое задание? И почему Вилларе, магистр госпитальеров, не посвящен в этот план? Или посвящен? Возможно, это очередная проверка?

– По вере и воздастся, – добавил понтифик, словно подводя итог.

– Все будет исполнено, Ваше Святейшество, – с легким удовлетворением произнес магистр, слегка склонив голову.

– А насчет «Пигмалиона» вы правы. Я стану первым «Пигмалионом» этой тайной организации и отдам все силы ее служению.

– Ты хороший человек, Никколо, – сказал папа тихо, почти про себя. – Мы с тобой больше чем друзья, как братья. Скажу откровенно: я не уверен, что ты именно тот, кому стоит поручить это дело. – Он сделал паузу, словно взвешивая слова. – Но других кандидатов у меня нет. А тебе я верю.

Магистр на мгновение замер, услышав эти нелестные для него слова. Однако внешне он оставался собранным.

– Я не подведу вас, Ваше Святейшество, – ответил он ровным голосом, сдерживая вспышку обиды.

Понтифик молча кивнул и, повернувшись, медленно пошел прочь.

Магистр остался стоять на месте, погруженный в раздумья. Слова понтифика звучали в его голове, и он все больше осознавал, что оказался в центре игры, где любая ошибка могла стать фатальной.

Глава 2.

Операция Пигмалион

Некоторая потерянность после бурно проведенной ночи неслышно растворялась в нотках кофейного аромата. Двойной эспрессо плавно наводил резкость на жизнь, которая вновь заиграла яркими красками.

– Какая я молодец, что проснулась пораньше! – самодовольно одарила себя комплементом Жюли, сидя в уютном кресле гостиничного люкса и с серьезностью первокурсницы истфака читая вслух старинный текст. Ее стильный костюм невольно обязывал быть сдержанной и деловитой.

Исподволь девушка наблюдала за мимикой Жана, который не спеша ходил по комнате в поисках своего галстука. Она не понимала, почему должна читать вслух и почему Жан не желает сам ознакомиться с переводом, но перечить ему в этот утренний час не хотелось.

Девушка вздрогнула, когда при упоминании о папской булле Detestande feritatis Жан прервал ее чтение негромким ироничным смехом.

– И что тут смешного? – удивленно спросила Жюли, не понимая его странной реакции. Она отложила листы с переводом на журнальный столик рядом с креслом и вопросительно посмотрела на Жана.

– Да вот думаю, что даже спустя семьсот лет после обнародования буллы у слуг Ватикана не очень-то получается исполнять волю Святого Престола, – произнес Жан, не обращая внимания на ее недовольство.

– О чем ты? – спросила Жюли, наблюдая, как Жан изучает что-то в смартфоне.

– О Габсбургах. Вот о чем, – отозвался Жан. – О том, что в две тысячи одиннадцатом году сердце Отто фон Габсбурга было погребено в Венгрии отдельно от тела [14] .

– А тело где?

– Тело в Австрии, в крипте Капуцинергруфа, рядом с Региной, супругой.

– Сакрально и даже романтично, – задумчиво произнесла Жюли, погруженная в свои мысли. – А что это у тебя столь пристальное внимание к династии Габсбургов?

14

4 июля 2011 г. сердце Отто фон Габсбурга, сына императора Карла I, было погребено отдельно от тела в бенедиктинском монастыре Паннонхалма на западе Венгрии. Тело Отто фон Габсбурга нашло своё последнее пристанище 16 июля 2011 года в крипте Капуцинергруфа – Венском мавзолее Габсбургов, рядом со своей супругой Региной.

Жан, проигнорировав слова девушки, ответил вопросом на вопрос:

– Не знаешь, случайно, что это за странное название у буллы – "Detestande feritatis"?

Жюли на мгновение замерла, не зная, как поступить.

За полгода работы помощницей Жана ей удалось создать образ хоть и легкомысленной, но неглупой эстетки, разбирающейся в литературе, музыке и живописи. Она умела не только поддерживать деловую или светскую беседу, но и с энтузиазмом откликаться на авантюрные приключения.

Когда куратор из Ватикана поручил ей внедриться в окружение Жана, она и предположить не могла, что в первый же вечер их знакомства окажется в его постели. Жюли ни разу не пожалела об этом, оправдывая себя тем, что установление близкого контакта должно ускорить выполнение задания. Но и лукавить себе она не могла, понимая, что теряет контроль в отношениях, а их карибский роман набирает обороты.