Пейтон-Плейс

Металиус Грейс

— Сам он предназначенный, — сказал Дэвид, когда Эллисон передала ему слова импресарио. — Он как Нью-Йорк. Блестящий и предназначенный для гонки за деньгами. У Бреда и Нью-Йорка много общего, у них один критерий — доллар.

— Какие ужасные вещи ты говоришь! — воскликнула Эллисон, чуть не в слезах от злости. — Бред милый и самый мягкий человек из всех, кого я встречала.

— Бред чертовски хороший импресарио, — сказал Дэвид. — А я редко видел, если вообще когда-либо видел, деньги и мягкость, разгуливающие рука об руку.

—

Иногда, — раздраженно сказала Эллисон, — а точнее всегда, ты меня утомляешь. Бред — мой единственный и лучший друг.

— О? — саркастически спросил Дэвис. — А как же тот парень, Росси, о котором ты мне рассказывала? Тот, который встал на твою сторону, когда пострадала твоя подруга Кэти? Он тебе не друг? Когда он встал рядом с тобой, он рисковал своей работой и с трудом заработанным положением, которое приобрел в этом змеином гнезде, которое ты называешь Пейтон-Плейс. Как же насчет Росси? Мне показалось — это он твой лучший друг.

— А, он, — Эллисон передернула плечами. — Он — другое дело. Это муж моей мамы.

— Иногда, — медленно сказал Дэвид, — мне кажется, для того, чтобы убедиться в том, что у тебя есть душа, ее следует положить под микроскоп.

— Дэвид, давай не будем ругаться. Хотя бы один вечер. Давай будем просто друзьями.

Дэвид молча смотрел на нее некоторое время.

— Я не хочу быть твоим чертовым другом, — сказал он.

— Ну и кем же ты тогда хочешь быть? — спросила Эллисон.

— Твоим любовником, — сболтнул Дэвид. — Но у меня нет набора клише, чтобы сообщить тебе об этом.

Они сидели в ресторане в Гринвич-Вилледж. Стол был накрыт красной клетчатой скатертью, на его краю догорала вставленная в пустую бутылку свеча. Дэвид придвинулся к Эллисон и дотронулся до ее волос.

— Единственная красивая вещь, которую я могу сказать, когда смотрю на тебя, это то, что у тебя замечательные волосы.

— Спасибо, — ответила Эллисон, разглядывая собственные руки. Она не была готова услышать от Дэвида сказанный тихим голосом комплимент. — Нам лучше поторопиться. Я никогда раньше не видела балет и не хочу опаздывать.

Они смотрели «Сильфиду», Эллисон вспоминала Пейтон-Плейс, и сырой апрель заглядывал в окно. Ее немного знобило, и Дэвид взял ее за руку. После этого вечера Дэвид стал ближе Эллисон, но все равно, думая о любви, она всегда думала о Бредли Холмсе.

— Эллисон! — это Констанс звала ее с лестницы.

— Да, мама?

— Майк пришел домой. Спускайся и выпей вместе с нами.

— Спасибо, сейчас иду.

Она умыла распухшее от слез лицо и расчесала волосы. «Дэвид, — думала она, — Дэвид был бы нежен со мной».

Несколькими днями позже, в первую неделю сентября, вечером, Эллисон сидела на террасе, выходящей на задний двор, с Констанс и Майком. Эллисон наблюдала за мотыльком, который пытался пробиться через сетку на террасу, и вполуха слушала Констанс, которая говорила о Теде Картере.

—

Не думаю, что он когда-нибудь вообще любил Селену, — сказала Констанс.

— Я не согласен, — сказал Майк, вытягивая свои длинные ноги. — Это правда, что любовь бывает разной глубины, но, глубокая или мелкая, это все равно любовь. — Он предусмотрительно не глядел на Эллисон. — Даже если мужчина не делает ничего и только спит с женщиной, он все равно таким образом выражает любовь — своего рода.

Констанс усмехнулась.

— Сейчас ты начнешь говорить, что мужчина выражает любовь, отправляясь в публичный дом.

— Мама! Ради Бога! — сказала Эллисон.

— Поговори с Майком, — сказала Констанс, выуживая кусочек апельсина со дна бокала. — Это он научил меня называть пики пиками. И все равно я не вижу, какое это имеет отношение к Теду и Селене. Он держал ее рядом с собой столько лет, изображал, что хочет жениться на ней, и вот что случилось, стоило ей попасть в беду. Он оставил ее. Годами мы думали, что Тед такой большой, а оказалось, он миниатюра Роберты и Гармона. Тед и его грандиозные планы. Этот трус не нашел в них места для Селены.

— Но какое это имеет отношение к тому, любил он ее или нет? — спросил Майк.

— Если бы он действительно ее любил, он был бы рядом с ней, — горячо сказала Эллисон, она была рада, что на террасе темно и Майк не может видеть ее лица.

— Не обязательно, — сказал Майк. — Бывает, что любовь не выдерживает испытаний, но это не значит, что сначала не было любви. Любовь не статична. Она меняется, колеблется, иногда становится сильнее, иногда слабее, а иногда исчезает вообще. И все же, я думаю, нельзя быть неблагодарным за полученную любовь.

— Это не стоит того, — сказала Эллисон. — За каждое мгновение любви ты получаешь слишком много боли.

— Главное, Эллисон, помнить о любви, а не зарываться в свои потери, — мягко сказал Майк.

— Что ты знаешь об этом? — Эллисон вскочила на ноги, и по ее щекам потекли слезы. — Ты никогда ничего не терял. Ты получил, что хотел, — она выбежала с террасы и поднялась к себе в комнату.

— Ну! — удивленно сказала Констанс. — Что же ее мучает?

— Растет боль, — сказал Майк.

В своей комнате Эллисон лежала, уткнувшись лицом в подушку. Помнить? — отчаянно думала она. Помнить что? Она вспоминала себя и Бредли, от стыда у нее сжимались кулаки, и она молила Бога, чтобы он дал ей забыть это. Помнить любовь, а не потерю, сказал Майк. Как это можно забыть?

«О, Боже, — стонала Эллисон, — зачем он вообще заговорил о любви?»

Это случилось в тот день, когда она закончила роман. Эллисон писала всю ночь и наконец в полдевятого утра напечатала одно замечательное слово — конец. Она потянулась, расправила плечи, чувствуя слабость и боль от перенапряжения, посмотрела на часы и прикурила сигарету. Было уже почти девять часов утра, и она могла позвонить в офис Бреда.