Певец из Кастагвардии
Шрифт:
Каспар не мог заснуть от печали и всю ночь сидел у окна. Они сняли комнату, чьи окна выходили на площадь, залитую мутным лунным светом из-за облаков. Внизу сидели те, у кого не было крыши над головой, – рабы, сгорбленные и прячущие головы меж колен, Перрен стоял рядом и плакал над историей людских страданий.
Так они провели четыре дня, ожидая, когда же появится Урсула. Юноша не знал, что правильнее – искать волка по запаху или ждать, не сводя глаз с рынка рабов. Наконец Рейна посоветовала ему сидеть и ждать.
– Ты так просто не найдешь его,
– Косо смотрят! – скривился Каспар. – То-то я вижу, что каждый день на площадь приезжает по повозке, набитой людьми. Они просто отлавливают их на улицах, как бродячих собак!
Папоротник все время ходил по комнате туда-сюда. Перрен, не переставая, просил историй. За четыре дня ожидания все успели страшно надоесть друг другу. Каспар не возражал бы против любви Перрена к историям, если бы тот не имел противной привычки перебивать и вкапываться в совершенно незначащие подробности, так что терялся весь смысл истории.
Когда его спутники совсем иссякли, горовик принялся рассказывать истории сам. Он начал с повести о походе камней, о том, как они проделали долгий путь, катясь по земле, и наконец охватили весь мир цепями гор. Потом перешел к войне драконов тысячу лет назад, а потом рассказал о годе, когда лесничие из Ри-Эрриш явились в мир, чтобы лучше узнать людей, которых они призваны сопровождать на дорогах посмертия.
Истории Перрена не иссякали, и Каспар наконец приноровился к его ритму рассказа – медленному и размеренному. В историях Перрена не было героев и простолюдинов, все интересовали горовика в разной степени и раскрывались с одинаковой глубиной. Это было странное видение мира, но Каспар думал, что оно, может быть, и более истинно, чем его собственное.
Он все время просиживал у окна, глядя на работорговый рынок вокруг статуи медведя с разинутой пастью. Снизу к окну поднимался запах пота и грязи.
Неделю спустя Перрен перешел на названия предметов, желая знать как можно больше слов на всех языках. Каспар очень утомился этим, его и так изнурял постоянный страх пропустить Урсулу и Мамлюка. А вдруг они и вовсе не прибудут в Кастагвардию? Он почти что жалел, что не может вернуться на побережье проделать весь путь сначала, пешком.
Рейна быстро утомлялась, ей часто становилось дурно. Элергиан бегал вокруг нее и бормотал свои бесполезные заклинания.
– Это нездоровое место для родов. Воздух полон болезней и дурных испарений. Да еще и сырость!
Вдруг Каспар вскочил на ноги, указывая вниз, на площадь.
– Урсула! – вскричал он в ужасе, не веря своим глазам.
На площадь медленно вышел Огнебой. Он низко опустил голову, бока скакуна были исполосованы кнутом. Хотя и изможденный до крайности, конь упорно продолжал бороться, бешено лягая всякого, кто смел подойти.
Урсула волочилась за конем, привязанная к нему за лодыжки. Голова ее подпрыгивала по мощеной площади. Девушка казалась мертвой.
Каспар вцепился в оконную решетку, весь дрожа от ярости. Остальные столпились
– Госпожа моя, вам нельзя волноваться. Это слишком ужасное зрелище.
Рейна вяло кивнула, но не отрывала глаз от площади. Пропели рога, площадь наводнила толпа. Некоторые лица радостно ухмылялись, другие были бледны от ужаса и жалости. Надсмотрщики сидели на рослых вороных конях, их кнуты то и дело взлетали над толпой. Каспар узнал породу лошадей – это были торра-альтанские боевые скакуны – и поклялся, что отныне ни одного коня не продадут в Кеолотию.
Урсулу вздернули на ноги. По спине ее струилась кровь. Огромный кнут свистнул в воздухе, снова врезаясь в окровавленную плоть. Девушка не издала ни звука, хотя Каспар был уверен, что подобный удар и здорового мужика заставил бы кричать от боли.
– Может быть, жабий яд притупил ее чувствительность, – дрожащим голосом заметила Рейна. – Хоть что-то в нем есть хорошее.
Стойкость Урсулы подавляюще действовала на толпу. Люди смотрели в мертвой тишине, как ее руки и ноги продевают в веревочные петли и растягивают девушку меж двумя конями. Надсмотрщики хлестнули лошадей, те двинулись в стороны, и Урсула приподнялась над землей на веревках.
– Они собираются разорвать ее конями, – выдохнул Каспар. – Нужно что-то сделать! Сейчас же!
Урсула по-прежнему молчала. Она сжала зубы и смотрела, не отрываясь, в глаза своего хозяина. Тот зарычал и ударил ее по лицу. Голова девушки запрокинулась на мгновение, но она снова с трудом приподняла ее и продолжала смотреть.
Толпа подалась вперед: по краям площади появились солдаты с взведенными арбалетами. Каспар знал, что в городе есть медведи, и не понимал, почему же Урсула не призовет их на помощь, – но теперь, при виде арбалетчиков, понял, что девушка не хочет подвергать своих братьев-зверей опасности. Она решила умереть одна, стиснув зубы. Всю жизнь прожив в одиночестве, Урсула и в смерти ни на кого не надеялась.
Но Каспар не мог позволить ей умереть. Он представления не имел, что нужно сделать и как, но не смог сдержать яростного вопля. Крик его прозвенел над площадью, и люди завертели головами.
Юноша стремительно выбежал из комнаты и помчался вниз по ступеням. Ударом ноги открыв дверь, он выскочил на площадь, сжимая свой верный лук. Тридцать арбалетчиков повернулись к нему, как один, когда Каспар предстал перед Мамлюком, направив стрелу ему в горло.
Не обращая внимания на арбалеты, он крикнул:
– Это моя рабыня! Развяжи ее.
– Она – моя рабыня. Причем беглая, – проорал в ответ Мамлюк на бельбидийском, тыкая пальцем в татуировку на плече Урсулы: простой черный крест. – Мы поймали ее в бегах и теперь собираемся наказать, чтобы другим было неповадно.
Каспар дрогнул, глядя на ухмыляющегося Мамлюка. В нем не было ни малейшего признака отравления ядом. Может быть, этот человек и впрямь владел магией и смог защитить себя от болезни? Каспар лихорадочно думал, что бы сказать, и не находил слов.