Певцы Родины
Шрифт:
Не меньший восторг в молодых сердцах рождают светлый гений Андрея
Рублева и Александра Иванова, тонкий колорит и любовь к Руси в картинах
Рябуш-кина, многоцветная радуга палитры Кустодиева, строгий ритм полотен
Петрова-Водкина и новая красота холстов Дейнеки.
И в этой серьезности устремлений нашей художественной молодежи к новому
осмыслению произведений классиков мироввго, русского, советского искусства
находит выражение замечательный
строителями будущего всех богатств культуры, науки, искусства, созданных
человечеством.
На одной из стен комнаты, где работает Елена Романова, копия "Рождения
Венеры" Боттичелли, выполненная с большим вкусом. Ее написал дед художницы,
Николай Ильич Романов, - большой знаток итальянского Ренессанса.
– Я деда почти не помню, он умер в 1948 году, мне было всего четыре
года. Зато в памяти навсегда остался дом в Кривоколенном переулке, старая
квартира, где висели подлинники Архипова, полотна Кустодиева. Это был
сказочный для меня мир красоты... Русской красоты. И он остался со мной на
всю жизнь. Беда только в том, что я еще не научилась всю мою любовь выразить
в живописи.
Лена долго шелестит бумагами в большой старой папке и наконец достает
маленький сверток. В нем пожелтевшие от времени эстампы Нивинского, Доброва,
Верейского.
– Вот портрет деда работы Верейского, с которым он очень дружил.
Глубокий старец, седобородый, с большими кустистыми бровями. Светлые,
острые глаза. Он преподавал в университете академикам Алпатову, Лазареву и
многим другим. Они бывали у него в доме, и девочка росла в атмосфере любви к
искусству.
– Мне повезло, - говорит Елена, - с малых лет я училась в Московской
художественной школе, что в Лаврушинском переулке, напротив Третьяковской
галереи. И это с первых шагов как-то сроднило меня с Третьяковкой. Весною не
вылезали из сквера, не говоря уже о самой галерее. Мы были там совсем свои.
Маленькие, но свои, нас все знали и привечали.
В классах много рисовали, писали, компоновали.
Прошло семь лет. И вот настал 1962 год, экзамен в Суриковский институт.
Никогда не забуду, какой был большой конкурс. Все было как во сне. Не помню,
как получила "пять" по рисунку, "четыре" по живописи. Спасибо школе, которая
меня многому научила. Первые три года в институте пролетели незаметно. Снова
студия, модели, композиции, совсем как в школе. Но зато летом мы ездили в
Керчь, Таллин, Махачкалу. Писали этюды, пусть не очень умелые, но
откровенные. Я увидела и полюбила яркую, яркую
останутся в памяти эстонский праздник песни, дивные головы поющих девушек и
парней, монументальные и вдохновенные. Простые, как фрески Джотто.
На другое лето поехали в горы. Аул Кубачи. Все было непривычно, ведь
облака заходили в мою комнатку, я научилась здесь мечтать. Меня учили
строгости отбора мастера древнего народного искусства. И конечно,
незабываема первая встреча с Каспием, капризным, иногда грозным. Махачкала,
соленый запах моря, рыбаки, романтика труда. Наши студенческие поездки,
летняя практика были большой школой жизни.
...Четвертый курс. Заветная дверь монументальной мастерской. Не забыть
мне летнего дня, когда мы с подругой Леной Тупикиной пришли на улицу
Горького, в огромный дом, поднялись на верхний этаж и с трепетом
остановились у двери с табличкой "Дейнека". Только теперь я понимаю, какой
"наив" была мечта уговорить Дейнеку вести нашу монументальную мастерскую.
Но вот звонок прозвучал. Нескоро открылась дверь. Небольшого роста,
коренастый мужчина в клетчатой спортивной блузе. Дейнека не ждал нас, мы
пришли экспромтом, а он работал, в руках была испачканная краской тряпка...
Мы что-то лепетали, он на нас внимательно глядел, а потом резким движением
крупной, очень крупной руки пригласил войти. И вот мы с подругой переступили
порог мастерской Дейнеки. Нам она показалась огромной, хотя теперь я знаю,
что она совсем небольшая. Помню Венеру Милосскую и бельведерский торс в
натуральную величину. Картины Дей-неки на стенах. В центре мольберт и
завешенный холст.
"Ну что, две Лены?" - вдруг улыбнулся Дейнека и перестал быть страшным
и великим. Он положил большие рабочие руки на круглый столик и стал
слушать... и отвечать.
Всю жизнь буду себя клясть, что я не записала эту беседу. Но мы были
юны и, наверное, совсем глупы. Как миг, пролетел час.
Помню, как он, прощаясь с нами, вдруг сказал:
"Монументалист - звание высокое. Ведь вы создаете свои творения на
века. Я пробовал себя в самых разных манерах - и в журнальной графике, и в
живописи, и во фреске, и в мозаике, и в скульптуре... Должен вам
посоветовать, дорогие Леночки, - работайте, работайте и дерзайте.
А самое главное, принадлежите своему времени.
Что касается мастерской и моей работы в институте - это вопрос сложный,
я подумаю. Я ничего вам, девочки, обещать не могу".