Петрович
Шрифт:
— Какую куклу? — спросила она, пристально вглядываясь в его лицо близорукими глазами.
— Ну, пришить… убить, значит, — продолжал Столетов с шальным вызовом.
— Не может быть… — пролепетала женщина. — Какие-то грезы… Это ты, Захар?
Она подошла, тронула его морщинистую щеку.
— Какой ты стал страшный… — прошептала она. — Какой страшный…
Он печально смотрел на нее.
— Ты сразу узнал меня?
Губы его дрогнули. Он сунул руки в карманы и твердо произнес:
— Нет. По правде сказать, и сейчас не узнаю.
— Опомнись,
— Ну и что?
— Как — что? Людмила Сергеевна.
Она посмотрела на него с недоумением, по-птичьи скосив голову.
— Ты… вы совсем забыли? — поправилась она.
— Чего-чего, а память у меня не отбили, — горько проговорил Столетов.
Через много лет, когда где-нибудь пахло хомутами или мочалой, Людмила Сергеевна вспоминала эту встречу, и перед ее глазами вставала одна и та же картина: темные сени, яркие щели двери, и большой, словно вылитый из чугуна, человек с руками в карманах. Именно в ту минуту Людмила Сергеевна поняла, что этот человек, как был для нее когда-то, так и остался самым дорогим на свете. Через много лет ей казалось, что, если бы она бросилась к нему, обняла, заплакала, все Сложилось бы иначе. Но Людмила Сергеевна почему-то не бросилась и не заплакала. Она поджала губы и проговорила своим низким, тусклым голосом:
— Симпатичная встреча.
12
Как всегда за работой, Варя понемногу стала забываться и успокаиваться. Возле колодца посмеялась с бабами: к агрономше прибыла мать, чудная какая-то, в бархатной шапке с шариком, а ноги кривые. И еще была новость: пришла телефонограмма из области. Срочно требуют на экзамены кандидатов, выделенных на зоотехнические курсы. Наверное, это к лучшему. Теперь недолго осталось торчать на глазах у Захара Петровича.
Здесь Варю ничего не держит: белье Захара Петровича постирано — только погладить, акт на передачу поросят составлен — только подписать.
За хлопотами она совсем позабыла свои ночные муки, заботило ее совсем другое: как будет жить Захар Петрович один в пустой избе, кто его обстирает, кто пуговицу пришьет, кто накормит. В разговоры о том, что его могут снять с работы и отдать под суд, она совершенно не верила.
Вспомнив, что самовар давно вскипел, Варя бросилась в избу. Там уже сидели Зоя и участник всех ревизий, списаний и передач, «министр унутренних и наружных дел», как он себя называл, ездовой Иван Иванович.
Был он курносый, умный и хитрый, но любил придуриваться, и, особенно перед свежими людьми, изображать простачка.
— А поросят примешь по счету, — говорил Зое председатель, утираясь. — Переметь, какие твои, какие ее. — И взглянул на Варю спокойно, без всякого укора.
— Чего их перемечать? — улыбнулась Варя.
— Небось ребятишек не путаем, — подхватила пронзительным своим голосом Зоя. — Каждого поросенка, не глядя, узнаем. По визгу.
В дверь тихонько, уголком пальца, постучали. Все переглянулись. Так обыкновенно стучат старые бабки, припугивая капризных внучат лешим или кикиморой.
— Войдите! —
— Можно побеспокоить? — спросила женщина в малиновом берете, переступая порог и вежливо поджимая губы.
Варя сразу догадалась, что это и есть городская мать агрономши.
— Так, — грубо встретил гостью Столетов. — Чего вам? — И принялся за яичницу.
— Это Светланы матушка, Захар Петрович… Проведать приехала… — объяснила Варя, конфузясь за председателя. Она обтерла тряпкой табуретку. — Садитесь… Устал он… Приходит поздно… Так и засыпает с огурцом во рту.
— Будем знакомы, — сказала гостья протяжно. — Людмила Сергеевна.
Варя смутилась чего-то, и Зойки застеснялась, и Ивана Ивановича, подала руку лопаткой. Потом пошла за занавеску, быстро скинула резиновые сапоги, застиранную юбку, старую телогрейку и надела праздничное.
— Так в чем дело? — спросил Столетов.
— Я беседовала с дочерью, — начала Людмила Сергеевна. — Она, конечно, где-то чувствует свою неправоту…
— Погодите! — прервал ее председатель. — Так вот, Зоя. Главное — тебе надо перенять от Вари ласку…
— Это тебе не кто-нибудь, — сказал ездовой. — Это свиньи. — И было не понять, шутит он или говорит серьезно.
— Для того чтобы от подсвинка получать хороший привес, — продолжал председатель, — нужно обеспечить две вещи: корма и любовь. Любовь экономит корма. Учтите.
— У меня мужик молодой, — возразила Зоя. — Вся ласка на него уходит. А на поросяток не остается… Варьке хорошо, — продолжала она, нагло глядя ему в глаза, — она вроде одинокая. Ласкаться ей не к кому…
— Ладно тебе, — нахмурился Столетов. — Пиши акт.
— А вот он… — Зоя протянула бумагу из-за голенища. — Вдарьте печать — и делу конец.
Варя вышла в новом штапельном платье, в туфельках с бантиками, поставила на стол горячий самовар.
— Может, почайпить с нами? — предложила она гостье.
— Не откажусь, — улыбнулась Людмила Сергеевна. — Какие у вас оригинальные туфли!
— Здесь продавали, — покраснела Варя. — Модельные.
— Симпатичные туфли. И зачем они вам?
Варя принялась резать хлеб. А Зойка и Иван Иванович сидели рядком у двери и глядели, что будет.
— А хлеб вы резать не умеете, — сочувственно протянула Людмила Сергеевна. — Смотрите, какие булыжники. Толсто режете.
— Режьте вы, — Варя положила перед ней нож и отошла.
— Да нет… Я не к тому. — Людмила Сергеевна старалась быть вежливой. — Очевидно, он слишком мягкий, правда?
— Пошли, дед, — сказала Зоя.
— Пошли, — сказал ездовой. Но оба остались сидеть.
— Так, — сказал Столетов, глядя на свою большую металлическую кружку. — Что у вас насчет дочери?
— Видите ли… Вы сами меня вызвали, и вам лучше знать, что по закону, а что не по закону… — Людмила Сергеевна поерзала на табуретке. — Она, конечно, упрямая девочка, но, по-моему, справедливо не хочет лишнего шума… Уладить бы как-нибудь тихонечко… Чтобы не было этой волокиты со справками, заявлениями, объяснениями…