Петр III
Шрифт:
Поручик низко поклонился и вышел.
– На случай, если обстоятельства станут складываться для нас неудачно, – продолжал государь, – генерал Девьер, в сей тревожный час вам вверяю я главную надежду трона! В полной скрытности, никому не сообщая, немедленно отправляйтесь в Кронштадт, гарантировав верность моей власти как сей важнейшей крепости, так и всего военного флота. Подготовьте к отплытию самый быстроходный корабль… Мы должны известить Чернышёва и всю заграничую армию, а также нашего друга Фридриха, паче чаяния потребуется его помощь. То, что заговор инспирирован антипрусскими
– Не упустим ли мы драгоценное время? – спросил Девьер. Руки его, я приметил, дрожали.
– Спокойствие, генерал, – промолвил государь с болезненной улыбкой. – Недостойно нашего звания бросаться в панику по получении первых известий о мятеже. Надобно знать обо всём обстоятельно… С Богом!
Он поцеловал Девьера, и тот выбежал из кабинета.
– Позвать ко мне канцлера Воронцова, генерал-полицеймейстера Корфа, фельдмаршала Миниха и барона Гольца, – распорядился государь. – Только не привлекайте внимания, дабы не подать повода к беспокойствам среди нашего окружения!
Оставшись один, государь заходил по кабинету в высоких своих сапогах. Он вскрикивал и размахивал руками.
Момент был благоприятный для объяснений, и я, проклиная внезапную робость, которую все мы, рабы по рождению, испытываем перед своими повелителями, воскликнул:
– Ваше величество, дозвольте и мне доложить о заговоре!
– Пожалуйте, любезный друг, – откликнулся, оглянувшись на меня, государь. – Что же вам известно?
Я излил всю горечь души и почти без запинок, удивляясь, как ясное и убедительное в моём сознании становится неясным и малоубедительным, будучи доверено первым попавшимся словам.
Не утаил я и про свою связь с князем Матвеевым, и про то, что приставлен к государю с целью умертвить его, но ожидал лишь подходящего случая, чтобы раскрыть заговор.
Мой рассказ напугал государя, пожалуй, гораздо более известия о начале мятежа. Да и как было не испугаться, убедясь в необъятном размахе заговора? Как было не испугаться, зная, что масоны действуют решительно, лишь когда вполне убеждены в удаче предприятия? Но более всего, полагаю, государя потрясло, что на кирасирский полк уже нет никакой надежды. Он совсем пал духом, и с того времени я не отмечал в нём уже упорства и вдохновения к энергической деятельности.
– Ответьте, – спросил государь, – имею ли я право верить вам, если все вокруг столь низкодушны и вероломны?..
Ах, воистину здесь одинок тот, кто лишён силы!
– Некогда рассуждать, кто благодарен и кто неблагодарен. Нужно победить заговорщиков и затем устранить причины слабости государства. Источенное червями древо не может быть прочно.
– Но все рабы, все рабы! – в отчаянии вскричал государь, внезапно заливаясь слезами. – Как быть, если вокруг все рабы и оттого предатели? Я не хочу никого видеть, я хочу вон из ужасной, неблагодарной, лишённой гордости России!
– Ваше величество, – возразил я с твердостию, – «все предатели, оттого что рабы»-замечено верно. Может, именно полное бесправие подданных, превратившее их в рабов, лишило правление животворящих основ – законов?
– Неправда! Кто как не я пытался дать дикой
– И вот последствие заблуждения. Нельзя бояться своего народа – от того проистекает беззаконие и множатся заговорщики.
– Кто доказал, что Россия в руках невежд и дураков – лучше той, что в руках просвещённых иноземцев? – удивлённо повторил государь довод, давно и не без успеха внушаемый повсюду русским людям. – И те и другие хотят одного – вкушать почёт, попирать пресмыкающихся и набивать карманы!
– И те, и другие хотят грабить и бесчинствовать – так. Но отчего мы не вольны помыслить о третьих? О тех, что стали бы печься о благе отечества и его народа?
– Да где же взять третьих?.. Школы и университеты в России не наплодят их и в сто лет, а мне слуги потребны сегодня, сейчас!..
Государь совершенно не понимал меня. Его развратили постоянные восхваления, начало всякой истине он полагал лишь в собственном умозаключении, не допуская сомнений, что способен с успехом управлять таковой великой империей, как Россия, где, сколько бы ни производилось реформ, все они высвобождают лишь малое место для подлинной реформы – той, которая переменила бы прежде всего отношение человека к самому себе. Но в рассуждении сей материи и моя мысль двоилась, троилась и уплывала вперёд бесформенной фантазией о божественном царстве, о том вожделенном равноправии и братстве, коим масоны только прельщали легковерных, завлекая их в свой легион.
И – я растерялся. Обрушились в единый миг все мои долгие упования.
– Если вы видите невозможность разгромить масонов тотчас, подумайте, нельзя ли расколоть их силы так, чтобы одних использовать против других?
– Вряд ли, – сказал государь голосом упавшим, – ведь вы сами говорите, что сие многослойный пирог, а самый пирожник незрим… Как вам, вероятно, известно, я и сам состою в ложе, но совершенно не представлял, да, признаться, и ныне не хочу допустить, что она столь преступна… Мог ли я прежде с успехом ополчиться на них, если надо мною, как вы говорите, был постоянно занесён их меч? Я бы «случайно» умер, как многие монархи, и на том окончились бы все мои начинания!
– Болезнь зашла слишком далеко. Доколе, однако, в народах жива хоть капля достоинства и ума, никто не заставит их служить преступной шайке заговорщиков…
Я говорил почти уже по инерции. Прошпектива борьбы с Орденом, всегда для меня ясная, вдруг затмилась и пропала.
– Всенародный гнев обращён злоумышленниками против вашего величества. Как переменить направление гнева? Как рассеять его между многими?
– Всем выгоднее, чтобы отвечал только я один!
Государь не договорил: в кабинет входили приглашённые им царедворцы. Непроницаемые, важные лица, уверенные движения.