Петька
Шрифт:
— Синяя тетя придет за тобой, ты на нее накрошил, — сказала я Петьке.
Петька уронил булку и заплакал. Я вынула из кармана стеклянный шарик и незаметно бросила его в ящик. Когда мы ушли, на полу после нас остались булка и шпилька. С тех пор мы больше никого не хоронили.
Когда началось лето, фонтан так и не заработал. Я пугала Петьку синей тетей, хотя сама боялась ее. Однажды я проснулась посреди ночи, открыла глаза, и мне показалась, что она стоит передо мной и глядит на меня сквозь стеклянный
Мы шли по горячему асфальту. Тонким слоем он покрывал мост над путями. Асфальт нагрелся на солнце, вонял, можно было подумать, его только что положили, и он не успел схватиться. Но заасфальтировали мост давно, еще до моего приезда в этот город. Подошва резиновых сланцев быстро нагрелась. Моя белая, привыкшая к сугробам кожа, краснела под низким солнцем. Ремешок сланцев стер кожу между пальцами.
— В соленой воде все заживет, — говорил дядя Саша, Петькин отец, труся по пяти минутам моста в легких брюках и желтой майке.
Дядю Сашу я часто видела еще в первые дни знакомства с Петькой. Вечером он возвращался в погонах и фуражке, заходил в грязно-белый дом, и скоро выходил из него в синем шерстяном костюме, с пакетиком картофельных очисток в руках. Вместе с ним мы шли в сарай кормить кроликов, бросали очистки сквозь прутья клеток и спорили, чей белый кролик — мой или Петькин.
Дядя Саша разулся и пошел по мосту босиком.
— Пятки быстро привыкают к горячему, — говорил он. — Если не бояться, то скоро они покроются толстой корочкой и перестанут чувствовать жар.
Дяди Сашины пятки были гладкими, без корочки и без трещин, может быть, поэтому он много улыбался и никогда не поджимал губы.
Я обернулась. Стройка доросла до четырех этажей — с высоты ее было хорошо видно, но не слышно — грохотали составы под нами. Дойдя до середины моста, мы с Петькой взялись за железные перила и ходили вместе с мостом вверх-вниз, вверх-вниз, а потом пошли дальше — к морю.
Мы спустились с моста и двинулись вдоль путей. И солнце казалось мне очень близким, низким, неприветливым. По другую сторону путей заканчивался парк рядами высоких акаций, и уже слышался шум прибоя.
— Шлепайте, шлепайте… — слышалось мне в нем.
И мы шлепали дальше в сланцах-шлепках, беря левее.
— Шелестите, шелестите… — казалось, говорил прибой.
Акации шелестели листьями, а мы тонули в этом сплош-шном ш-шуме ш-шипящих.
Вышли к зеленому пятаку, на котором тесно росли невысокие деревья и кустарники. Вдоль него тянулась узкая железная труба. Дядя Саша подошел к ней, погладил нагретый металл ладонью, нащупал затычку и вынул ее из маленькой дырки. Из трубы ударила изогнутая струя. Дядя
— Пресная, — сказал он, отрываясь от струи, и махнул нам.
Струя была пресной и теплой. Я подставила под нее ногу с разодранной кожей. Дядя Саша вернул затычку на место. До моря было рукой подать. Я вытянула руку к горизонту и сощурилась. Я достала до моря. Погладила кончиками пальцев белых барашек на его краю. Дотягиваться я научилась еще в другом городе. Отходила подальше от большого сугроба, щурилась и тянула руку вверх. Так мне казалось, что я трогаю его верхушку. Я и Петьку научила дотягиваться до моря.
Петька вытянул руку вперед, сощурился под очками, пошевелил пальцами.
— Оптический обман, — серьезно сказал он, и я шлепнула его по руке.
Начался песок.
— Шлепайте, шлепайте…
Две лагуны на берегу растянулись большими выемками, заполненными черно-синей водой. И даже по цвету можно было понять, что вода в них густая, застойная, давно умершая.
Дядя Саша шагал гладкими пятками по песку. Я сняла сланцы, песок обжигал. Снова обулась и побежала за Петькой к волне, загребая ногами песок.
Волна подтянулась к берегу, лизнула мои ноги пеной, и я засмеялась. Петька прыгал по кромке волны, его ноги оставляли две глубокие ямки в мокром песке, но приходила другая волна и слизывала их.
— Шалят шелковые барашки! — закричала я, выделяя во всех словах букву «ш».
— Шелковые барашки шалят! — повторил за мной Петька, но море унесло его голос.
— Барашки! — крикнула я еще раз, мой голос тоже улетел куда-то за горизонт.
Стоило сказать слово, стоя у воды, как море хватало его и уносило прочь, туда, где очень глубоко. Но зачем морю наши голоса?
Дядя Саша развернул вытертое покрывало с ткаными розами, и я узнала в нем зимнюю тряпку, висевшую всю зиму в палисаднике на веревке. Ветер надул покрывало и накрыл дядю Сашу с головой.
— Шелковые барашки шалят!
— Шебаршат! — добавил Петька.
— Шерстью… — дядя Саша снял покрывало с головы. Ему тоже хотелось сказать что-то на букву «ш».
— Шерстью не шебаршат, — поправил его Петька.
— Ушами… — предложил дядя Саша.
— Не шебаршат!
Мы зашли уже по колено в море, когда ветер донес до нас дяди Сашин голос.
— Завитушками! Завитушками!
«Завитушки» быстро пронеслись мимо наших ушей и ушли за горизонт. Море собирало наши слова, складывало их в большую копилку.
— Я умею прыгать через волны! — крикнул Петька, когда мы зашли в воду по грудь.
Мы взялись за руки. Петька оставил очки на берегу, и я дружила только с его рукой, прохладной и скользкой под водой. Я глядела вперед и не поворачивалась к Петьке.