Петербург

Белый Андрей

– "Папаша ваш, стало быть, имел в своей юности интересный рроманчик..."

Николай Аполлонович вдруг подумал, что Морковин фразу продолжит словами: "который окончился моим появленьем" (что за чушь, что за шалая мысль!).

– "Который окончился моим появленьем на свет".

Безумие!

Это было когда-то.

– "И по этому случаю нашей родственной встречи разопьем еще по одной".

Ожесточенно, мучительно в дикой машине, взревая и бацая бубнами, страшная старина, как на нас из глубин набегающий вопль, звуком крепла, разрасталась и плакала в ресторанное зало

из труб золотых.

– "Вы хотели сказать, что родитель мой..."

– "Наш общий родитель".

– "Если хотите, наш общий", - Николай Аполлонович передернул плечами.

– "А-а-а: плечико? Как передернулось!" - перебил его Павел Яковлевич.
– "Передернулось - знаете отчего?"

– "Отчего?"

– "Оттого, что для вас, Николай Аполлонович, родство с подобным субъектом, как-никак, оскорбительно... И потом вы, знаете, похрабрели".

– "Похрабрел? С какой стати мне трусить?"

– "Ха-ха-ха!" - не слушал его Павел Яковлевич" - "похрабрели вы оттого, что по вашему мнению...
– Еще почек..."

– "Благодарствуйте..."

– "Объяснилось мое отменное любопытство и наш разговор под забором... И соусу... Вы меня, пожалуйста, извините, что я применяю к вам, мой голубчик, психологический метод, так сказать, пытки - разумеется, ожиданием; я вас щупаю, мой родной, отсюда, оттуда: забегу и туда, и сюда; присяду в засаду. И потом выскочу".

Николай Аполлонович прищурил глаза, и из темных длиннейших ресниц глаза его просинели и дикой, и терпкой решимостью не просить о пощаде, в то время как пальцы пробарабанили по столу.

– "Вот то же о нашем с вами родстве; и это - нащупывание: как отнесетесь... А теперь должен я вас одновременно обрадовать и огорчить-с... Нет, вы меня извините - я всегда при новом знакомстве поступаю подобным же образом: остается заметить вам, что братьями, но... при разных родителях".

– "Про Аполлона Аполлоновича всего-навсего я пошутил: никакого романчика с белошвейкой и не было; не было вообще - хе-хе-хе - никакого романчика... Исключительно нравственный человек в наш безнравственный век..."

– "Так почему же мы - братья?"

– "По убеждению..."

– "Как вы можете мои убеждения знать?"

– "Вы - убежденнейший террорист, Николай Аполлонович". (Все-все-все в Николае Аполлоновиче слилось в сплошное томление; все-все-все слилось в одну пытку).

– "Террорист завзятый и я: изволите видеть, фамилии небезызвестные вам я закинул неспроста: Бутищенка, Шишиганова и Пепповича... Помните, давеча приводил? Здесь был тонкий намек, понимайте, мол, как хотите... Александр Иванович Дудкин, Неуловимый!.. А?. А?.. Вы - поняли, поняли? Не смущайтесь же: поняли, ибо вы - начитанный человек, теоретик наш, умнейшая бестия: ууу, каналья моя, дайте вас расцелую..."

– "Ха-ха-ха", - откинулся Николай Аполлонович на спинку убогого стула, - "ха-ха-ха-ха-ха..."

– "И-хи-хи", - подхватил Павел Яковлевич, - "и-хи-хи..."

– "Ха-ха-ха", - продолжал хохотать Николай Аполлонович.

– "И-хи-хи", - подхихикивал и Морковин.

Громада с соседнего столика разгневанно повернулась на них и глядела внимательно.

– "Вы чего?"

Николай

Аполлонович рассердился.

– "Своя своих не познаша".

– "Я вам вот что скажу", - совершенно серьезно сказал Николай Аполлонович, сделавши вид, что он бешеный хохот осилил (он смеялся насильно), - "вы ошибаетесь, потому что к террору у меня отношение отрицательное; да и, кроме всего: скажите мне, откуда вы заключаете?"

– "Помилуйте, Николай Аполлонович! Да я же все о вас знаю: об узелочке, об Александре Иваныче Дудкине и о Софье Петровне..."

– "Знаю все из личного любопытства и далее: по служебному долгу..."

– "А, вы служите?"

– "Да: в охранке..."

– "В охранке?"

– "Что это вы, мой родной, ухватились за грудь с таким выраженьем, будто там у вас опаснейший и секретнейший документ... Рюмку водочки!.."

Я ГУБЛЮ БЕЗ ВОЗВРАТА

На мгновение оба застыли; из-за края стола Павел Яковлевич Морковин, чиновник охранного отделения, рос, тянулся, вытягивался с вверх поставленным пальцем; вот уж острый кончик этого крючковатого пальца через стол зацепился за пуговицу Николая Аполлоновича; тогда Николай Аполлонович с вовсе новою виноватой улыбкою вытащил из бокового кармана переплетенную книжечку, оказавшуюся записной.

– "А, а, а! Пожалуйте-ка эту книжечку мне... на просмотр..."

Николай Аполлонович не противился; он сидел все с тою же виноватой улыбкою; пытка его перешла все границы; экстазы терзаемых и вдохновение жертвенной ролью пропали; налицо оказались: униженность, покорность (остатки разрушенной гордости); впереди для него оставался единстве_нный путь: путь тупого бесчувствия. Как бы то ни было: книжечку подал он сыщику на просмотр, как уличенный преступник, распятый страданьем, и как оклеветанный святоша (бесстыдный обманщик!).

Павел же Яковлевич, наклонившись над книжечкой, выставил из-за края стола свою голову, которая показалась прикрепленной не к шее, а к двум кистям рук; на одно мгновение стал он просто чудовищем: Николай Аполлонович в это мгновение увидел: поганая, заморгавшая глазками голова, с волосами, точно из псиной, гребнем начесанной шерсти, окрысившись отвратительным смехом, желтыми складками кожи бегала над столом на десяти своих .прыгавших пальцах по листикам книжечки, вид имея огромного насекомого: десятиногого паука, по бумаге шуршавшего лапами.

Но все было комедией...

Павел Яковлевич, видно, хотел Аблеухова напугать видом этого сыска (милая шуточка!); так же крысясь от хохота, книжечку Аблеухову бросил обратно он через стол.

– "Да зачем же, помилуйте: такая покорность... Я, ведь, кажется, вас не собираюсь допрашивать... Не пугайтесь, голубчик: в охранное ж отделение я приставлен от партии... И напрасно вы, Николай Аполлонович, растревожились: ей-Богу, напрасно..."

– "Вы смеетесь?"

– "Ни капли!.. Будь я подлинным полицейским, вы бы были уже арестованы, потому что ваш жест, знаете ли, был достоин внимания; вы сперва схватились за грудь с испуганным выражением лица, будто там у вас документ... Если в будущем ветретите сыщика, не повторяйте этого жеста; этот жест вас и выдал... богласны?"