Петербург

Белый Андрей

Николай Аполлонович пододвинул гостю пеструю табуретку: незнакомец с черными усиками опустился

на край табуретки и вытащил из кармана дешевенький портсигар.

– "Вы позволите?"

– "Сделайте одолжение".

– "Вы не курите сами?"

– "Нет, не имею обыкновения..."

И тотчас же, законфузившись, Николай Аполлонович прибавил:

– "Впрочем, когда другие курят, то..."

– "Вы отворяете форточку?"

– "Что вы, что вы!.."

– "Вентилятор?"

– "Ах, да нет... совсем наоборот - я хотел сказать, что курение мне доставляет скорее..." - заторопился Николай Аполлонович,

но не слушавший его гость продолжал перебивать:

– "Вы сами выходите из комнаты?"

– "Ах, да нет же: я хотел сказать, что люблю запах табачного дыма, и в особенности сигар".

– "Напрасно, Николай Аполлонович, совершенно напрасно: после курильщиков..."

– "Да?..."

– "Следует..."

– "Так?"

– "Быстро проветривать комнату".

– "Что вы, о, что вы!"

– "Открывая и форточку, и вентилятор".

– "Наоборот, наоборот..."

– "Не защищайте, Николай Аполлонович, табак: это я говорю вам по опыту... Дым проницает серое мозговое вещество... Мозговые полушария засариваются: общая вялость проливается в организм..."

Незнакомец с черными усиками подмигнул с фамильярной значительностью; незнакомец увидел и то, что хозяин все-таки сомневается в проницаемости серого мозгового вещества, но из привычки быть любезным хозяином не будет оспаривать гостя: тогда незнакомец с черными усиками эти черные усики стал огорченно выщипывать:

– "Посмотрите вы на мое лицо".

Не найдя очков, Николай Аполлонович приблизил свои моргавшие веки вплоть к лицу незнакомца.

– "Видите лицо?"

– "Да, лицо..."

– "Бледное лицо..."

– "Да, несколько бледноватое", - и игра все возможных учтивостей с их оттенками разлилась по щекам Аблеухова.

– "Совершенно зеленое, прокуренное лицо", - оборвал его незнакомец, "лицо курильщика. Я прокурю у вас комнату, Николай Аполлонович".

Николай Аполлонович давно ощущал беспокойную тяжесть, будто в комнатную атмосферу проливался свинец, а не дым; Николай Аполлонович чувствовал, как засарива-лись его полушария мозга и как общая вялость проливалась в его организм, но он думал теперь не о свойствах табачного дыма, а о том думал он, как ему с достоинством выйти из щекотливого случая, как бы он, - думал он, - поступил в том рискованном случае, если бы незнакомец, если бы...

Эта свинцовая тяжесть не относилась нисколько к дешевенькой папироске, протянувшей в высь свою синеватую струечку, а скорее она относилась к угнетенному состоянию духа хозяина. Николай Аполлонович ежесекундно ждал, что беспокойный его посетитель оборвет свою болтовню, заведенную, видимо, с единственной целью - терзать его ожиданием - да: оборвет свою болтовню и напомнит о том, как он, Николай Аполлонович, дал в свое время чрез посредство странного незнакомца - как бы точнее сказать...

Словом, дал в свое время ужасное для себя обязательство, которое вьшолнить принуждала его не одна только честь; ужасное обещание дал Николай Аполлонович разве только с отчаянья; побудила к тому его житейская неудача; впоследствии неудача та постепенно изгладилась. Казалось бы, что ужасное обещание отпадает само собой: но ужасное обещание оставалось: оставалось оно, хотя бы уж потому, что назад не было взято: Николай Аполлонович, по правде сказать, основательно о нем позабыл; а оно, обещание, продолжало жить в коллективном сознании одного

необдуманного кружка, в то самое время, когда ощущение горькости бытия под влиянием неудачи изгладилось; сам Николай Аполлонович свое обещание несомненно отнес бы к обещаниям шуточного характера.

Появление разночинца с черными усиками, в первый раз после этих истекших двух месяцев, наполнило душу Николая Аполлоновича основательным страхом. Николай Аполлонович совершенно отчетливо вспомнил чрезвычайно печальное обстоятельство. Николай Аполлонович совершенно отчетливо вспомнил все мельчайшие подробности обстановки своего обещания и нашел те подробности вдруг убийственными для себя.

Почему же...
– не то, что дал он ужасное обещание, а то, что ужасное обещание он дал легкомысленной партии?

Ответ на этот вопрос был прост чрезвычайно: Николай Аполлонович, занимаясь методикой социальных явлений, мир обрекал огню и мечу.

И вот он бледнел, серел и наконец стал зеленым; даже как-то вдруг засинело его лицо; вероятно, этот последний оттенок зависел просто от комнатной атмосферы, протабаченной донельзя.

Незнакомец встал, потянулся, с нежностью покосился на узелок и вдруг детски так улыбнулся.

– "Видите, Николай Аполлонович (Николай Аполлонович испуганно вздрогнул)... я собственно пришел к вам не за табаком, то есть не о табаке... это про табак совершенно случайно..."

– "Понимаю".

– "Табак табаком: а я, собственно, не о табаке, а о деле..."

– "Очень приятно..."

– "И даже я не о деле: вся суть тут в услуге - и эту услугу вы, конечно, можете мне оказать..."

– "Как же, очень приятно..."

Николай Аполлонович еще более посинел; он сидел и выщипывал диванную пуговку; и не выщипнув пуговки, принялся выщипывать из дивана конские волоса.

– "Мне же крайне неловко, но помня..."

Николай Аполлонович вздрогнул: резкая и высокая фистула незнакомца разрезала воздух; фистуле этой предшествовала секунда молчания; но секунда та часом ему показалась, часом тогда. И теперь, услышавши резкую фистулу, произносившую "помня", Николай Аполлонович едва не выкрикнул вслух: .

– "О моем предложении?..."

Но он тотчас же взял себя в руки; и он только заметил:

– "Так, я к вашим услугам", - и при этом подумал он, что вот, вежливость погубила его...

– "Помня о вашем сочувствии, я пришел..."

– "Все, что могу", - выкрикнул Николай Аполлонович и при этом подумал, что он - болван окончательно...

– "Маленькая, о, вовсе маленькая услуга..." (Николай Аполлонович чутко прислушивался):

– "Виноват... не позволите ли мне пепельницу?..."

УЧАЩАЛИСЬ ССОРЫ НА УЛИЦАХ

Дни стояли туманные, странные: по России на севере проходил мерзлой поступью ядовитый октябрь; а на юге развесил он гнилые туманы. Ядовитый октябрь обдувал золотой лесной шепот, и покорно ложился на землю золотой лесной шепот, - и покорно ложился на землю шелестя-щий осинный багрец, чтобы виться и гнаться у ног прохожего пешехода, и шушукать, сплетая из листьев желто-красные россыпи слов. Та синичья сладкая пискотня, что купается сентябрем в волне лиственной, в волне лиственной не купалась давно: и сама синичка теперь сиротливо скакала в черной сети из сучьев, что как шамканье беззубого старика посылает всю осень свой свист из лесов, голых рощ, палисадников, парков.