Петербург

Белый Андрей

Но ссаженный Николай Аполлонович так и вцепился ногтями Лихутину в руку: как они пройдут в эту дверь, - в темноте рука-то ведь может, пожалуй, принять неприличную позу по отношению к его, Николая Аполлоновича, щеке; в темноте-то ведь не отскочишь; и - кончено: телодвижение совершится; род Аблеуховых опозоренным навеки останется (их никогда не бивали).

Вот и так уже подпоручик Лихутин (вот бешеный!) свободною ухватился рукою за ворот итальянской накидки; и Николай Аполлонович стал белей полотна.

– Я пойду, пойду, Сергей Сергеич..."

Каблуком

инстинктивно он уткнулся в бока приподъездной ступеньки; впрочем, он тотчас одумался, чтобы не казаться посмешищем. Хлопнула подъездная дверь.

ТЬМА КРОМЕШНАЯ

Тьма кромешная охватила их в неосвещенном подъезде (так бывает в первый миг после смерти); тотчас же в темноте раздалось пыхтение подпоручика, сопровождаемое мелким бисером восклицаний.

– "Я... вот здесь стоял: вот-вот - здесь стоял... Стоял, себе, знаете..."

– "Это так-то вы, Николай Аполлонович?.. Это так-то вы, сударь мой?.."

– "В совершенно нервном припадке, повинуясь болезненным ассоциациям представлений..."

– "Ассоциациям?.. Почему же ни с места вы?.. Как сказали-то ассоциациям?.."

– "Врач сказал... Э, да что вы подтаскиваете? Не подтаскивайте: я ходить умею и сам..."

– "А вы что хватаетесь за руку?.. Не хватайтесь, пожалуйста", раздалось уже выше...

– "И не думаю..."

– "Хватаетесь..."

– "Я же вам говорю...", - раздалось еще выше...

– "Врач сказал, - врач сказал: рредкое такое - мозговое расстройство, такое-такое: домино и все подобное там... Мозговое расстройство...", пропищало уже откуда-то сверху.

Но еще где-то выше неожиданный упитанный голос громогласно воскликнул:

– "Здравствуйте!"

Это было у самой двери Лихутиных.

– "Кто тут такое?"

Сергей Сергеич Лихутин из совершеннейшей тьмы недовольно возвысил свой голос.

– "Кто тут такое?", - возвысил голос свой и Николай Аполлонович с огромнейшим облегчением; вместе с тем он почувствовал: ухватившаяся за него оторвалась, упала - рука; и - щелкнула облегчительно спичка.

Незнакомый, упитанный голос продолжал возглашать:

– "А я стою себе тут... Звонюсь, звонюсь - не отпирают. И, скажите пожалуйста: знакомые голоса".

Когда чиркнула спичка, то обозначились пухо-белые пальцы со связкою роскошней-ших хризантем: а за ними, во мраке, обозначилась и статная фигура Вергефдена - почему это он был здесь в этот час.

– "Как? Сергей Сергеевич?"

– "Обрились?.."

– "Как!.. В штатском..."

И тут сделавши вид, что Аблеухов замечен впервые им (Аблеухова, скажем мы от себя, заметил он тотчас), он чиркнул спичкой и с высоко приподнятыми бровями на него стал Вергефден выглядывать из-за качавшихся в руке хризантем.

"И Николай Аполлонович тут?.. Как ваше здоровье, Николай Аполлонович?.. После вчерашнего вечера я, признаться, подумал... Вам ведь было не по себе?.. С балу вы как-то шумно исчезли?.. Со вчерашнего вечера..."

Снова чиркнула спичка; из цветов уставились два насмешливых глаза: знал прекрасно Вергефден, что Николай Аполлонович не вхож в Лихутинский

дом; видя его, столь явно влекомого к двери, по соображениям светских приличий Вергефден заторопился:

– "Я не мешаю вам?.. Дело в том, что я на минуточку... Мне и некогда... Мы по горло завалены... Аполлон Аполлонович, батюшка ваш, поджидает меня... По всем признакам ожидается забастовка... Дел - по горло..."

Ему не успели ответить, потому что дверь отворилась стремительно; перекрахмаленная полотняная бабочка показалась из двери, - бабочка, сидящая на чепце.

– "Маврушка, я не вовремя?"

– "Пожалуйте, барыня дома-с..."

– "Нет, нет, Маврушка... Лучше уж вы передайте цветы эти барыне... Это долг", - улыбнулся он Сергею Сергеичу, пожимая плечами, как пожимает плечами и улыбается мужчина мужчине после дня, проведенного совместно в светском обществе дам...

– "Да, мой долг перед Софьей Петровной - за количество сказанных фифок..."

И опять улыбнулся: и - спохватился:

– "Ну так прощайте, дружище. Adieu, Николай Аполлонович: вид у вас переутомленный, нервозный..."

Дробью вниз упадали шаги; и оттуда, с нижней площадки, еще раз долетало:

– "И нельзя же все с книгами..."

Николай Аполлонович чуть было вниз не крикнул:

– "Я, Герман Германович, тоже... И мне пора восвояси... Не по дороге ли нам?"

Но шаги упали, и - бац: хлопнула дверь.

Тут Николай Аполлонович почувствовал вновь себя одиноким; и вновь схваченным; да, - на этот раз окончательно; схваченным перед Мавруш-кой. На лице его написался тут ужас, на лице же Маврушки - недоумение и перепуг, в то время как какая-то откровенная сатанинская радость совершенно отчетливо написалась на лице подпоручика; обливаясь испариной, из кармана он вытащил свободной рукою носовой свой платок - тиская, прижимая к стенке, таща, увлекая, подталкивая другой свободной рукою отбивающуюся фигурку студента.

В свою очередь: отбивающаяся фигурка оказалась гибкой, как угорь; в свою очередь, эта фигурка, сама собой отбиваясь, от двери отскакивала прочь-прочь; подталкиваемая, - отталкивалась она и оттискивалась она; так, попав ногой в муравейник, мы отскакиваем инстинктивно, видя тысячи красненьких муравьев, заметавшихся суетливо на ногою продавленной куче; и от кучи исходит тогда отвратительный шелест; неужели же некогда привлекательный дом превратился для Nicolas Аблеухова - в ногою продавленный муравейник? Что могла подумать тут изумленная Маврушка?

Был-таки Николай Аполлонович втолкнут.

– "Пожалуйста, милости просим..."

Был-таки втолкнут; но в прихожей он, соблюдая последние крохи достоинства, озирая желтую знакомую под дуб вешалку и у ящика перед зеркалом озирая ту же перебитую ручку, заметил:

– "Я к вам... собственно... ненадолго..."

И свой плащ чуть было не отдал он Маврушке (фу - парового отопления жар и запах); и - розовый кимоно!.. Пропорхнул атласный кусок его из прихожей в соседнюю комнату: кусок самой Софьи Петровны; точней - платья Софьи Петровны...