Петербург - нуар. Рассказы
Шрифт:
— Куда тебя?
Петр стремительно бледнел. «Сейчас в обморок упадет, — подумал писатель. — Нашатыря, разумеется, у них нет. Дать пощечину — не поймут. Особенно девка не поймет; сразу решит, что я затеваю драку…»
Он сел, взял Петра за плечи, осторожно повалил на пол. Выдернул рубаху из штанов, задрал — дальше была несвежая нательная фуфайка, под ней открылась неглубокая рана.
Раненый издал глухое «ы-ы-ы» и бессвязно выругался. Писатель посмотрел на «Иисуса» и сказал:
— Порез; ничего серьезного. Можно зашить
— Пускай подохнет! — заорала девушка, крупно затряслась и прижала колени к груди.
— Решайте, — сказал писатель, переводя взгляд с «Иисуса» на Петра.
— Ну… — произнес «Иисус». — Не знаю… А ты — врач?
— Почти, — ответил писатель, снимая рюкзак. — Неси водку, чистую тряпку и нитку с иголкой. Быстро.
— Пускай подохнет, сука! — крикнула девушка. «Иисус» ушел в коридор.
«В принципе, можно и не шить, — подумал писатель. — Прижечь. Но он будет кричать».
— Сядь, — велел он Петру. — И раздевайся. Там ничего нет, царапина.
— Печень не задета? — сипло осведомился раненый.
— Печень с другой стороны, — сказал писатель. — Давай, снимай шмотки.
Петр медленно поднял руки, неточными пальцами стал расстегивать пуговицы. Вернулся «Иисус», протянул швейную иглу и полотенце.
— Ниток нет.
— Выдерни откуда-нибудь.
Автор психоделических акварелей посмотрел непонимающе. Писатель велел ему раздеть пострадавшего, вышел в коридор, бегло изучил свисающие с крючков верхние одежды, нашел старое пальтецо с облезлым меховым воротником — очевидно, собственность старухи, не желающей умирать, — и аккуратно вытянул из подкладки кусок нитки нужной длины. Нитка была гнилая — но, сложенная вчетверо, вполне подходила для дела.
Водки тоже не нашлось — но нашелся коньяк. Писатель отправил «Иисуса» успокоить девушку и двумя стежками аккуратно стянул края раны. Петр — у него было серое тело с плотными жировыми складками на талии — глухо выл и сучил ногами.
Половину бутылки писатель влил ему в рот, половину — на голое мясо. Хотел хлебнуть сам, но коньяк, судя по запаху, был дрянной подделкой.
Финал операции испортила девушка: вырвавшись из слабых рук «Иисуса», она подскочила — захрустели осколки — и попыталась ударить лежащего ногой. Тот оскалился и витиевато пообещал нападавшей скорую мучительную смерть.
Писатель встал.
Петр — значит «камень», вспомнил он.
В конце коридора нашел ванную комнату, она ему понравилась — огромная, гулкая, окно с обширным подоконником. Писатель подумал, что в теплый летний день здесь хорошо погрузиться в воду, допустим, по грудь, и подставить мокрое лицо и плечи свежему уличному ветру.
Смыл с рук кровь, внимательно осмотрел пальцы, ногти. Оставалось надеяться, что раненый не болен гепатитом или чем-нибудь подобным. Посмотрел на себя в зеркало. Вдруг ощутил озноб. «Выброс адреналина, — решил
Куртку застегнул на ходу, уже в коридоре; проверил карманы. Возле двери обернулся. Петр сидел, привалившись к стене, «Иисус» гладил по голове беззвучно рыдающую девушку. Под железным чайником мирно горело жидкое синее пламя.
— Сходите в аптеку, — сказал писатель, поворачивая ручку дверного замка. — Купите бинт. И антибиотики. Наложите повязку.
— Пошел на хуй! — крикнула девушка, отталкивая «Иисуса» и выкатив белые от гнева глаза.
Писатель согласно кивнул.
Совет был в целом вполне дельный.
На лестнице еще раз проверил карманы и содержимое рюкзака; деньги и документы лежали на своих местах.
«Малой кровью», — подумал он, отжимая массивную дверь и выбираясь под дождь.
Вдоль по Литейному проспекту гулял ветер. Трамвайные рельсы отсвечивали, как лезвия кинжалов. Писатель вспомнил кухонный нож среди фарфоровых осколков — нелепый тесачок, таким нельзя убить и даже серьезно ранить; увидел горящие окна круглосуточного магазина и зашагал целенаправленно.
Он не любил греться алкоголем, считал такой способ малокультурным, но иногда, в малокультурных обстоятельствах, ему были необходимы именно малокультурные поступки. Писатель купил флягу виски, с отвращением сгреб в ладонь сдачу в виде нескольких монет (никогда не уважал медные деньги), свернул в первую же подворотню и выпил половину.
«Если бы ты был настоящим, старой школы писателем, — сказал себе он, — сейчас ты нашел бы открытый бар, устроился на краешке стола и взялся за работу. Вот именно сейчас, в три часа ночи, когда руки еще пахнут чужой кровью, и не кровью врага, а кровью случайно встреченного глупца, незначительного обывателя. Когда в голове — дым марихуаны, а во рту — вкус поддельного польского вискаря. Когда по шее вниз, на спину, текут ледяные капли. И ты писал бы не о холоде и могильной сырости. Не о дураках, не о ревности, не о жадности, не о бедности. Ты наполнил бы свою повесть солнечным светом и запахами тропических цветов. Соленые океанские брызги летели бы на загорелые лица твоих героев. Они любили бы друг друга и умирали молодыми».
Он пошел, чувствуя прилив сил. Точно знал: если отыщет открытый бар — сделает, как до него делали другие. Сядет и напишет. Более того — если не найдет подходящего заведения, поедет на вокзал — или даже дойдет до него пешком, — купит билет на первый же утренний поезд, потом устроится в зале ожидания и все равно напишет.
Нельзя приехать сюда — и ничего не написать.
Этот город состоял из черной воды и черного камня. Вода была внизу, в каналах и реках, и наверху, в воздухе.