Пьесы

Реза Ясмина

Вы сказали в этой беседе, что размышления о мире не имеют абсолютно никакой ценности в осуществлении литературы.

Как лицемерно.

Из всего написанного вами я не отыскала ничего, что не являлось бы исключительно вашими мыслями о мире.

Сама жизненность ваша есть уже размышление о мире.

И ваше неприятие оттенков есть размышление о мире.

И ваша непригодность к мудрости есть размышление о мире.

Читая запись вашей беседы, я в результате ухватила странность: вы опасаетесь

быть понятым, господин Парски.

Вы заметаете следы, вы сами фабрикуете защитное недопонимание, поскольку вами владеет страх, что вас могут понять.

Вы можете быть искомым, да.

Но понятым – нет.

Рассчитанная доза непроницаемости вас избавляет от этого великого несчастья и сохраняет неприкосновенным ваш престиж.

И в «Человеке случая», что в моей сумке, ваш герой, двойник ваш, заявляет что хотел чего-либо добиться лишь для того, чтобы иметь возможность отречься.

И когда же вы предполагаете отречься, милый писатель?

Я нигде не вижу следов отречения.

Ни в изящной вашей самоизоляции, ни в тех непринужденных и неумеренных комментариях, что вы даете о себе самом.

Ни, главное, в ваших писаниях.

В «Человеке случая», который у меня в сумке, вы ни на йоту не отступаетесь от иллюзий человеческого сообщества.

И если есть мальчик, не готовый к отречению, то этот мальчик – вы, мой бедный мальчик.

Как глупо перед вами робеть.

И как смешно.

«Господин Парски, обстоятельства жизни, счастливые обстоятельства жизни – нет, просто обстоятельства – обстоятельства жизни сложились так, что я вас повстречала в этом поезде; я не могу вам не сказать…»

А что ты скажешь?

Как ты можешь нагромождать такую гору медоточивостей?

«Господин Парски, я готова на любое безумство с вами».

Только чтобы увидеть выражение его лица.

Если станет смеяться, смеяться искренне, он тот, за кого я его принимаю.

И тогда не оглядывайся, Марта, жизнь коротка.

А если не рассмеется?

Не рассмеется, значит он не тот, за кого ты его принимаешь, так опусти стекло и выброси «Человека случая» в окошко.

И выбрасывайся сама, от стыда.

Если он искренне рассмеется?

Искренне рассмеется…

Что за мучение!

МУЖЧИНА. Невозможно спать в поезде.

Еще в постели, а уж в поезде.

Странная женщина, ничего не читает.

Женщина, ничего не читающая всю поездку…

Ну хотя бы журнальчик «Мари-Франс».

Написать для театра?

Нет-нет-нет… Ну, нет!

Как только эта мысль могла прийти мне в голову!

Наверное, что-нибудь в мозгу испортилось.

В театре, кстати, я переношу только бульвар.

По-настоящему.

В бульварном театре смеются

естественно.

И не смеются этим адским смехом, который слышится теперь в зрительных залах, очагах культуры.

Смех, смеющийся оттого, что мудро знает, отчего смеется.

Смех спорадический, «продвинутый».

Смех Илии Брейтлинга в «Мере за меру».

Ну да. Теперь Илия смеется именно так.

Это ново. Он не всегда смеялся так. Нет-нет, ведь было время, когда Илия в толпе смеялся естественно.

Время, когда Илия бы разговаривал со мной о «Человеке случая» на кухне в три часа утра с пятнадцатым бокалом, а я жадно его слушал.

Да существует ли сегодня в целом мире, да, в целом мире хоть одно существо, способное эту книгу прочитать?

ЖЕНЩИНА. Я не в лучших отношениях с Надин, женою Сержа.

У Сержа были увлечения, и она знала, что я это знала.

Она думала, что я его благословляла.

Жаль, что наши отношения не сложились.

Надин уважала мою дружбу с Сержем.

Она умная женщина.

Все изменилось, когда у Сержа появились увлечения.

Увлечения – слишком уж сильно сказано. Да ладно.

Надин, старея, превратилась в тяжелый танк. А когда женщина становится тяжелым танком, мужчина начинает чаще поглядывать по сторонам.

Я вам рассказываю о Серже, господин Парски, поскольку Серж – один из ваших персонажей.

Он вас не любил, но разве б ваши персонажи, прочтя вас, полюбили?

Представьте что Сраттмер читает «Человек случая».

Наверное, он бы потерял терпение на второй странице.

Как и Страттмер, Серж мучился бессоницей.

Однажды ночью он не мог заснуть, ворочался-ворочался в постели, и чтобы успокоиться стал думать об Аушвице.

Представил себе неудобные подстилки, запах параши, тесноту, ты-то вот здесь, говорил он себе, в мягкой постели, в чистых простынях, и нет вонючих ног соседа перед носом, и не надо вставать выносить поганое ведро – так спи же!

Спи, мой славный Серж!

И уже засыпая он вдруг сказал себе, как так! Мысли, которые должны меня преследовать и не давать мне спать – я применяю их вместо снотворного!

Что же, ужас, в котором я не принимаю участие, стал для меня успокаивающей мыслью?!

Он решил описать этот конфуз. Поднялся, чтоб найти бумагу.

Не смог ее найти.

Я разбудил Надин, сказал он мне, а ей же, отдадим ей справедливость, не надо думать об Аушвице, чтобы заснуть, и я сказал, да как же это можно, как можно, я сказал, сказал мне Серж, и ты ведь видишь, что я не волнуюсь, я говорю об этом не волнуясь, да как же можно чтобы во всем доме не было бумаги ?

Да как же можно спать? И крепко спать!