Пестрые истории
Шрифт:
Письмо было полно прочих сугубо доверительных фактов и перечислением лиц, которые сопровождали короля и его семейство после ареста в Конвент, а потом и в Тампль.
Да, но вот только эти самые доверительные факты уже давно перестали быть доверительными. Именно с такими подробностями они изложены в воспоминаниях маркизы Турзель и камердинера Клери, в несметных изданиях по истории революции, а также истории королевской семьи. Наундорф мог их читать, со своей стороны он не добавил ничего нового. Герцогиня Ангулемская ни словом не откликнулась на письмо.
Однако в пользу Наундорфа говорит то, что поведение герцогини Ангулемской
Наундорфу наконец удалось вместе с семейством попасть в Прагу к воротам герцогини Ангулемской. Все они, Наундорфы, были вылитые Бурбоны, за исключением дочери, которая была точный портрет Марии Антуанетты. Они с мольбой протягивали руки к герцогине, стоявшей у окна, но та отвернулась от них.
Вот так, сменяя друг друга, на свет появлялись факты в деле Наундорфа, которые или подтверждали, или опровергали его версию. Только удовлетворительные доказательства склонят чашу весов в пользу идентичности, как сильнейшие опровержения вновь перевесят.
Надо отдать должное, сам Наундорф довольно ловко интерпретировал факты, говорящие против него. По его мнению, главным организатором побега из Тампля была Жозефина. О своей дальнейшей судьбе он сообщал, что в 1804 году во время правления императора Наполеона он-таки попал в руки своих преследователей, они привезли его в Париж, а потом прятали в венсенском лесу, пока ему не удалось бежать и оттуда. Вопрос: как стало возможным, что Жозефина не пришла опять ему на помощь, ведь тогда она уже стала полновластной императрицей? Ответ: потому что тогда Наполеон уже пообещал ей сделать наследником престола ее сына от первого брака Евгения Богарне, то есть ее собственный интерес столкнулся с интересами ее бывшего подопечного.
По делу о фальшивых деньгах ему не пришлось отбывать наказание целиком, его помиловали. Объяснение: его надо было приговорить, чтобы снискать благосклонность французского короля, а потом его отпустили, потому что знали, что он невиновен.
В этом деле участвовала еще одна таинственная личность по имени Лоран. Он состоял в тюремном штате служащих Тампля, и он, как можно предположить, и был тем, кто по поручению Жозефины и Барраса организовал побег. Но допросить Лорана не было возможности, потому что он выехал по официальному поручению в Санто-Доминго и больше оттуда не возвратился. По утверждению Наундорфа, конечно же, правительство выслало его, чтобы освободиться от неприятного свидетеля.
Не беда, есть письма Лорана, которые тот адресовал генералу Фротте. Из них яснее ясного видно, что он являлся главной движущей силой побега, это он провел в тюрьму немого ребенка и т. д.
Однако это были не оригинальные письма, а копии, не имеющие доказательной силы.
Нет, имеют, отвечал всегда и всему находивший объяснение Наундорф. Правда, в 1804 году во время венсенского плена у него их забрали, но, пожалуйста, выслушайте заключение специалистов об этих копиях: они выполнены на бумаге того времени, написаны тогдашним письмом и в стиле того времени.
Но довольно
Очень кстати пришелся Наундорфу уголовный процесс против другого претендента на трон, барона Ришмона. Он сделал торжественное заявление в суде присяжных, в котором протестовал против притязаний Ришмона, заклеймил его как обманщика, объявив, что только он является истинным герцогом Нормандским, настоящим Людовиком XVII.
И опять должно отметить своеобразное закрывание глаз со стороны официальных кругов, сделанное в пользу Наундорфа. Суд принял к сведению это заявление, однако никаких действий не предпринял против самого Наундорфа, в то время как обвиняемого именно из-за подобных утверждений приговорил к 12 годам, а Наундорф повторил их в свою пользу!
Теперь-то уже Наундорф, что называется, закусил удила и замахнулся на гораздо большее.
В 1836 году он обратился со своими притязаниями в гражданский суд и попросил привлечь к суду в качестве ответчиков графа Шамбора и герцогиню Ангулемскую. Граф Шамбор, сын герцога Берри, родившийся после смерти отца, и внук Карла X, был последним отпрыском дома Бурбонов.
Однако из этого судебного дела не вышло ничего. Правительство посчитало, что это уже чересчур, и назначило расследование против самого Наундорфа. А заодно как иностранного гражданина посадило его на корабль и водным путем вытолкало в Англию.
Расследование провели в его отсутствие. В качестве свидетелей допросили Лана и Гомена, бывших стражников маленького короля, которые, конечно же, клялись, что похоронили настоящего Людовика XVII. Допросили нескольких свидетелей, давших показания в пользу Наундорфа, исследовали его предыдущую жизнь, получили документы из Германии — словом, со всей основательностью взялись выяснять это дело.
Четыре года тянулся процесс.
Наундорф в Лондоне и лагерь его сторонников в Париже напряженно ожидали решения, которое было призвано поставить точку в конце этого затянувшегося дела.
Однако вместо точки в результате получилась запятая.
Приговора не было. Королевским указом процесс временно был приостановлен.
«Было установлено, — говорилось в указе, — что Наундорф обманным путем выдавал себя за Людовика XVII и под этим предлогом собирал огромные деньги, то есть совершил мошенничество, однако, прежде чем объявили уголовное преследование, он уже административным порядком был выслан из Франции. Стало быть, дело снова можно поднять и принять окончательное решение, когда он снова объявится».
Указ сей был хорош только для того, чтобы укрепить веру тех, кто подозревал, что за Наундорфом скрывается истинный Людовик XVII.
Вот, — говорили они, — у правительства была возможность завершить это дело окончательным приговором. Если оно все-таки этого не сделало, то определенно боялось судебного разбирательства, которое могло закончиться в пользу Наундорфа. На злой умысел со стороны правительства указывает также и то, что Наундорф, высланный «потомок Бурбонов», хотел узаконить свои притязания как иностранный гражданин, то есть правительство еще в самом начале процесса имело в запасе аргумент, который использует в конце, и все же позволило пережевывать дело целых четыре года.