Песня Сван

МакКаммон Роберт Рик

В своей «раздевалке», которой служили скамейка и шкафчик в комнате футбольной команды, он постарался насколько возможно расслабить мышцы. Некоторые боли и ушибы уже стали хроническими, плечи казались стянутыми и были как куски окаменевшего дерева. Он расшнуровал кожаную маску и стал разглядывать себя в маленькое треснувшее зеркальце, висевшее в шкафчике.

Его едва ли можно было назвать симпатичным. Волосы на голове сбриты наголо, чтобы маска лучше надевалась, лицо отмечено шрамами от многих схваток на ринге. Он точно помнил, откуда у него появился каждый шрам — нерассчитанный удар в Бирмингеме, слишком убедительный бросок стула в Уинстон-Сэлеме, столкновение с углом ринга в Сьюс-Фоллс, встреча с цементным полом в Сан-Антонио. Ошибки в согласованности действий в профессиональной борьбе приводят

к реальным повреждениям. Джонни Ли Ричвайн не смог сохранить равновесие, нужное, чтобы выдержать большой вес, и расплатился за это ногой. Он сожалел об этом, но ему ничего не оставалось делать. Представление должно продолжаться.

Ему было тридцать пять лет, и последние десять лет своей жизни он провел на борцовском ринге, колеся по шоссе и сельским дорогам между городскими спорткомплексами, гимнастическими залами университетов и сельскими ярмарками. В Кентукки его знали как Молнию Джонса, в Иллинойсе как Кирпича Перкинса, и в дюжине других штатов под подобными же устрашающими вымышленными кличками. Настоящее его имя было Джошуа Хатчинс, и в этот вечер он был далеко от своего дома в Мобиле, штат Алабама.

Его широкий нос ломали трижды, и он так и выглядел; последний раз ему даже не хотелось исправлять его. Под густыми черными бровями сидели глубоко запрятанные глаза светло-серого цвета древесного пепла. Другой маленький шрам круглился вокруг ямочки на подбородке, как перевернутый вопросительный знак, а резкие черты и морщины лица делали его похожим на африканского короля, перенесшего многие сражения. Он был настолько огромен, что казался чуть ли не чудом, люди с любопытством глазели на него, когда он проходил по улице. Бугры мышц округляли его руки, плечи и ноги, но живот его был распущен, слегка свисал — результат слишком большого количества пакетов с глазированными пончиками, съеденными в одиночных номерах мотелей. Но даже неся лишний жир, похожий на автомобильный баллон Джош Хатчинс двигался с силой и изяществом, создавалось впечатление туго скрученной пружины, готовой мгновенно распрямиться. Это все, что осталось от той взрывной энергии, которой он обладал, когда играл защитником у Нью-Орлеанских «Светлых» так много лет назад.

Джош принял душ и смыл пот. Завтра вечером ему предстояло бороться в Гарден-Сити, штат Канзас, куда нужно будет добираться через весь штат долгой пыльной дорогой. И жаркой дорогой, потому что кондиционер в его автомобиле сломался несколько дней назад, а он не мог себе позволить отремонтировать его. Ближайший платеж ему поступит лишь в конце недели в Канзас-Сити, где он должен участвовать в борьбе против произвольных семи соперников. Он вышел из душа, обтерся и оделся. Когда он собирался уже уходить, пришел организатор матча и сказал ему, что Джонни Ли Ричвайна увезли в больницу, он будет в порядке, но Джошу нужно быть поосторожнее на выходе из гимнастического зала, потому что местные могут устроить небольшую потасовку. Джош поблагодарил его спокойным голосом, затянул молнию на своей сумке и попрощался.

Его разбитый, купленный шесть лет назад «Понтиак» был припаркован на стоянке круглосуточного супермаркета «Продуктовый Гигант». По опыту, который обошелся ему в множество проколотых шин, он знал, что нельзя пар — коваться близко к борцовским залам. Дойдя до универсама, он вошел в него и через несколько минут вышел с пакетом глазированных пончиков, несколькими пирожными и пакетом молока. Он выехал, направляясь на юг по шоссе номер 81 к мотелю «Хороший Отдых».

Его комната выходила окнами на шоссе, и грохот проезжающих грузовиков напоминал рычание зверей в темноте. Он включил по телевизору «Вечернее шоу» и намазал плечи спортивной растиркой «Бен Гэй». Он давно уже не тренировался в гимнастических залах, хотя не переставал твердить себе, что собирается начать снова ежеутренний бег трусцой.

Пресс у него был слабоват: он знал, что его могут здорово избить, если бить по животу и не затягивать удары. Но он решил, что займется этим завтра — всегда есть в запасе завтра, — надел свои ярко-красные рейтузы и лег на кровать, чтобы съесть свой ужин и поглядеть телик.

Он уже наполовину съел свои булочки, когда праздную болтовню прервал выпуск новостей «Эн-Би-Си». Появился мрачный диктор, сзади которого была надпись «Белый Дом»,

и начал говорить что-то насчет «встречи первостепенной важности», которую имел Президент с Министром Обороны, Председателем КНШ, Вице-президентом и всякими советниками, и о том, что из близких к правительственным кругам источников поступило подтверждение, что встреча эта касалась САК и НОРАД. Американские базы ВВС, с серьезностью в голосе сказал диктор, могут перейти в состояние повышенной боевой готовности. По мере поступления новостей будут сделаны дополнительные сообщения.

— Не взрывайте мир хотя бы до воскресенья, — пробурчал Джош, прожевывая булочку. — Сначала дайте мне получить чек.

Каждый вечер выпуски новостей были полны фактами или слухами про войну. Джош смотрел новости и читал газеты, где бы они ему ни попадались, и понимал, что нации стали страшно самолюбивыми, до паранойи и безумства, но не мог вникнуть, почему трезвые лидеры не поднимут телефонные трубки и не поговорят друг с другом. Что трудного в таких разговорах?

Джош начинал верить, что все это подобно профессиональной борьбе: сверхдержавы натянули на себя маски и грузно ступают, извергая угрозы и дико замахиваясь друг на друга, но все это лишь игра мужчин, надувательство с серьезным видом. Он не мог вообразить, во что превратится мир после того как упадут ядерные бомбы, но знал достаточно хорошо, что в пепле ему не найти глазированных булочек, тогда ему уж точно не видать их.

Он начал есть пирожные, когда взглянул на телефон возле кровати и подумал о Рози и мальчиках. Жена его развелась с ним, когда он покинул профессиональный футбол и стал борцом, и под ее опекой остались их двое сыновей. Она все еще жила в Мобиле, Джош навещал их, когда бы его бег по кругу ни приводил его туда. У Рози была хорошая работа секретаря юриста, а в последнюю встречу с ним она сказала, что помолвлена с поверенным, и свадьба их в конце августа. Джош редко видел сыновей, и иногда в толпе вокруг арены он мельком видел лица парней, напоминавших их, но лица эти всегда орали и глумились над ним. Не стоит слишком много думать о тех, кого любишь, нет смысла слишком углублять свои обиды. Он желал Рози добра и иногда испытывал желание позвонить ей, но боялся, что ответит мужчина.

Ну, что ж, подумал он, начиная еще одно пирожное и стараясь сперва добраться до крема, мне не судьба быть семейным человеком, как ни крути. Нет, сэр! Я слишком люблю свободу и, клянусь Богом, имею то, чего хочу!

Он устал. Тело его болело, а завтра будет долгий день. Может, стоит зайти в больницу, прежде чем уехать, и узнать насчет Джонни Ли Ричвайна? Парень показался ему симпатичнее после сегодняшнего.

Джош оставил телевизор включенным, ему нравились звуки человеческих голосов, и медленно уснул с пакетом пирожных, мерно вздымавшемся на его животе. Завтра большой день, думал он сквозь дремоту. Нужно быть снова здоровым и сильным. Потом он уснул, слегка похрапывая, сны его были полны шума толпы, орущей против него.

Затем наступило благочестие. Министр выступал за то, чтобы перековать мечи на орала. Потом звездно-полосатый флаг трепетал над видами величественных, покрытых снегом гор, необъятных волнующихся полей пшеницы и кукурузы, бегущих речек, зеленых лесов и огромных городов; окончилось все это изображением американского флага, развернутого и неподвижного, на штоке, погруженном в поверхность Луны.

Картинка замерла, несколько секунд продержалась, а потом экран забил серый «снег», местная телестанция закончила передачу.

ГЛАВА 4

ДИТЯ-ПРИВИДЕНИЕ

11 часов 48 минут.

(центральное дневное время)

Близ Вичиты, штат Канзас.

Они опять ругались.

Маленькая девочка зажмурила глаза и закрыла голову подушкой, но голоса все-таки проникали, приглушенные и искаженные, почти нечеловеческие.

— Меня тошнит и мне надоело это дерьмо, женщина! Отвяжись от меня!

— А что я должна делать? Улыбаться, когда ты напиваешься и проигрываешь деньги, которые заработала я? Деньги, которые должны покрывать стоимость проката этого паршивого трейлера и на которые можно купить какой-то еды, и, клянусь Богом, ты идешь и выбрасываешь их, просто выбрасываешь…