Песня кукушки
Шрифт:
Ее неистовство пошло на спад, сменившись волной глубокой досады. Она осознала, что съела вещи, которые невозможно заменить. Дрожащим пальцем она пошевелила то, что осталось в шкатулке. Так много подарков, так много друзей. Но сколько этих друзей до сих пор осталось в жизни Трисс? Ни одного, поняла она. Одних мать считала слишком жизнерадостными для здоровья Трисс, с родителями других не поладил отец. Когда Трисс устанавливала с кем-то отношения, они так или иначе обрубались. Эти подарки — обломки прерванной дружбы.
Но серебряная лодочка была подарком от Себастиана.
Шкатулка хранила останки мертвой дружбы и мертвого брата. Не-Трисс захлопнула крышку, презирая себя и мучаясь чувством вины. Эти маленькие сокровища так много значили для Трисс. Но, осознала она, именно поэтому невозможно было сдержаться. Они были пропитаны сутью Трисс, делавшей их такими вкусными, и Не-Трисс чуть не зарыдала от облегчения, почувствовав, что голод утих. Может быть, ей больше не придется есть кричащих кукол.
— Я готова, — сказала она своему пепельно-бледному отражению в зеркале. — Теперь я готова быть нормальной.
Отец вернулся домой в обычный час, и когда она услышала звук паркующегося «санбима», в желудке Не-Трисс образовался беспокойный ком. Она наблюдала в окно, как он идет от машины под усиливающимся дождем, но не смогла определить по его лицу, как он отреагировал на дневной телефонный звонок.
Он вошел в дом, и Трисс услышала разговор на первом этаже. Она прижалась ухом к полу спальни в надежде разобрать слова, но до нее доносилось только гудение родительских голосов. Разговор продолжался около часа, иногда голос отца становился громче, но недостаточно, чтобы она могла понять, о чем речь. К тому времени, как ее позвали ужинать, Не-Трисс почти дрожала от дурных предчувствий. К своему удивлению, она увидела, что отец спокойно сидит за столом, а матери нет. Она ожидала, что родители ждут ее рука об руку, готовясь допросить.
— Где мама?
— Она пошла поговорить с соседями, не видели ли они Пен.
Для Пен «убежать» часто означало уйти в какое-нибудь безопасное и сухое место и оставаться там до тех пор, пока она не решит, что отсутствует достаточно долго, чтобы родители начали волноваться. Обычной процедурой в случае ее исчезновения, таким образом, было обойти ближайших друзей и соседей — на случай, если она явилась к ним без приглашения.
— Трисс, садись, — продолжил отец спокойным, твердым голосом, и Не-Трисс осознала, что допрос начинается.
Некоторое время он складывал газету, потом взглянул на нее. На столе были сервированы два места. Перед отцом стояла дымящаяся тарелка с картофелем и жареной макрелью. Но перед другим местом еды не было. Не-Трисс сразу же поняла, что это значит. Она вспомнила, как много раз видела Пен, сидевшую за столом перед пустой тарелкой. Это означало,
Она села, склонив голову так, что волосы упали на лицо.
— Трисс, я слышал, что сегодня ты ужасно испугала свою мать…
— Извини. — Не успело это слово вылететь из ее губ, как Не-Трисс поняла, что сказала его слишком рано. Быстрое извинение выглядит как жалкое стремление получить ужин.
Повисла тяжелая пауза, а затем отец продолжил, как будто она ничего не говорила.
— Твоя мать говорит, что ты ушла из дома без предупреждения и попыталась скрыть этот факт, а когда вернулась, лгала ей и повышала голос. Что могло заставить тебя так поступить, Трисс?
— Я… извини. Я… — Не-Трисс подумала было сказать, что ее вынудила головная боль, но инстинкт подсказал ей, что скоро этот предлог перестанет работать. — На самом деле… я не знаю. Моя комната… пахла болезнью. Мне было жарко. И я очень-очень-очень захотела выйти на улицу. Так я и сделала.
Повисла еще одна длинная пауза, и Не-Трисс услышала вздох отца.
— Итак, куда ты пошла?
— Я… просто бродила.
— Бродила?
Голос отца был таким ласковым, что сердце Не-Трисс чуть не разорвалось. Все, что она могла сделать, — это кивнуть. Молчание тянулось и тянулось, — он ждал, что она заполнит паузу. Она попыталась сочинить подходящую ложь, но события этого дня так измучили ее мозг, что она ничего не смогла сымпровизировать.
— Просто… бродила, — услышала она свое бормотание.
— Пен была с тобой? Ты знаешь, куда она пошла?
Не-Трисс отрицательно покачала головой в ответ на оба вопроса, и снова повисла пауза.
— Трисс, ты что-то скрываешь от меня. — Голос отца звучал ровно, но в нем слышалась боль. — Взгляни на меня.
Но она не могла. Не могла позволить ему увидеть, что ее щеки затягивает паутина. Она прижала подбородок как можно ближе к груди, упрямо закрывая лицо волосами. Слезы в горле были на вкус как кислая вишня. Пальцы до боли вцепились в край стола.
— Разве я бывал груб с тобой? Разве я чудовище? — спросил отец, и от удивления Не-Трисс чуть было не посмотрела на него.
Она покачала головой. «Нет, чудовище — это я».
— Разве я когда-нибудь давал тебе повод солгать мне или что-то скрывать от меня?
Не-Трисс снова покачала головой.
— В таком случае ты не думаешь, что я заслуживаю ответа? — Он долго ждал, зная, что рано или поздно его Трисс поднимет глаза. Не дождавшись, приступил к еде.
При мысли о том, что она причинила боль отцу, Не-Трисс хотелось плакать. Но в ее мыслях бушевал ураган, и она боялась, что изо рта вырвется нечеловеческий звук, если она попытается заговорить. Она отвернулась в сторону утереть слезы, чтобы отец не видел ее лицо, и в этот момент заметила Пен в окне. Младшая сестра колотила в стекло. Ее фигура снова превратилась в светящееся серебро, и удары кулаков не производили ни единого звука. За ее спиной находилась дверь гаража, на которой проступили мерцающие слова.