Песня кукушки
Шрифт:
— Но я все еще голодна! — воскликнула она. В ее голове ничего не осталось, кроме этой потребности, и она по-детски разозлилась и испугалась. — Вы сказали, что я могу съесть, сколько захочу! Я еще голодна!
Ее голос прозвучал громче, чем она намеревалась, но почему бы и нет? Она была в отчаянии. И они обещали ей еды вдоволь! Если они ее любят, почему не кормят?
— Дорогая, — ласково произнесла мать дрожащим голосом, — ты уже съела половину погреба. Так что, если только ты не хочешь сухую овсянку или муку…
— Овсянка! Я могла бы съесть кашу. Кашу!
— Нет! —
— Ты обещала! — Трисс вскочила на ноги, и из ее горла вырвался жуткий вопль. — Ты обещала, что я могу есть, пока не наемся!
Она чувствовала невероятную злобу, словно ее обманули, спровоцировали дать волю аппетиту, а потом отняли еду. Трисс крепко сжала тарелку в руках, ей казалось, что она вот-вот разобьет ее о стол и будет смотреть, как китайский бело-голубой фарфор разлетится на крошечные кусочки. Почему родители морят ее голодом? Что с ними не так?
— Трисс! — Это голос отца, достаточно резкий, чтобы проникнуть сквозь охватившие ее ярость и отчаяние.
Он никогда так с ней не разговаривал, и его интонация задела ее за живое. Она внезапно осознала, что она творит — стоит у опрокинутого стула, сжимая тарелку побелевшими пальцами. Мать поднесла руку к горлу — знак, что она сильно нервничает. Пен с трудом сдерживает насмешку, ее глаза завороженно и ликующе блестят. Тарелка загремела, когда Трисс с грохотом шлепнула ее обратно на стол. Ее рот пересох, и она не могла вымолвить ни слова. И молча вылетела из столовой.
Оказавшись в своей комнате, Трисс свернулась клубочком на кровати. Когда в дверь постучали, она приподняла голову, но не нашла в себе решимости открыть дверь.
— Трисс? — Это отец. Его голос был ласковее, чем до этого, но Трисс не хотела видеть его лицо, опасаясь обнаружить жесткость и разочарование, с которыми он иногда смотрел на Пен.
— П… прости меня… — прохрипела она.
Дверь открылась. Отец вошел, и его лицо не было суровым. На нем были написаны усталость и грусть, отчего Трисс почувствовала себя еще хуже.
— Такого поведения я не ожидал от моей Трисс, — тихо сказал он. — Моя Трисс милая, спокойная девочка, она всегда хорошо себя ведет. Она не топает ногами и не кричит за обеденным столом.
— Мне так стыдно, — прошептала Трисс. — Я не могу… — «Не могу с этим справиться, мне кажется, я схожу с ума, мне кажется, вы морите меня голодом и я умру, мне кажется, вы меня ненавидите, а я ненавижу вас». — Мне кажется, я… наверное, у меня температура. — Простая ложь, легкий предлог, и Трисс стало нехорошо от этих слов.
— Да. — Осанка отца утратила напряжение, и он сел рядом с ней на кровати. — Да, скорее всего. Мне показалось, что ты раскраснелась, когда мы выходили от портного. — Он потрогал рукой ее лоб и был удовлетворен. — Длинный день, не так ли? Много событий.
Он обнял ее, и она прижалась к нему, цепляясь обеими руками, словно утопающая, пряча лицо в его жилете. «Помоги мне, помоги мне, помоги мне…»
— Что тебе нужно, — наконец вымолвил отец, — так это пораньше лечь спать.
Он прижал ее к себе, отпустил и встал, ласково глядя на нее сверху вниз. Трисс сумела выдавить улыбку и кивнуть. Дверь за ним закрылась, и Трисс осталась одна, наедине со своими мыслями.
Пен сказала Трисс, что та делает все чуть-чуть неправильно. «Это правда, — подумала она. — Я все делаю неправильно. Я солгала доктору, который хотел помочь мне, и непохоже, чтобы это пошло мне на пользу: я продолжаю кричать на людей, и скоро они все равно решат, что я сошла с ума. Так что я могу сделать? Мне надо выздороветь без помощи доктора. И быстро, пока они не поймут, как серьезно я больна. Так не может продолжаться».
Ей надо выздороветь. Возможно, это лишь вопрос силы воли. Возможно, это реально — заставить себя не съедать все, что есть в доме. Может быть, она заставит себя не видеть странные несуществующие вещи. Возможно, когда Ангелина начала кричать, ей следовало просто игнорировать ее и продолжить собирать вещи. Возможно, если бы она просто смотрела на шевелящиеся манекены в витрине магазина, а не убежала прочь, они вновь стали бы неподвижными. Может быть, куклы в ее комнате на самом деле не двигались, что бы она ни видела периферическим зрением…
Ее глаза устремились к гардеробу, куда были торопливо спрятаны куклы, и она нерешительно села, кусая губу. «Они не шевелятся, — сказала она себе, осторожно приближаясь к двери. — А даже если да, я знаю, что это не по-настоящему. Я буду просто смотреть на них, и они станут нормальными».
Когда она открыла дверь гардероба, лежавшая внутри бугристая наволочка демонстрировала утешительное нежелание шевелиться. Трисс толкнула ее ногой и быстро отошла назад. Набитая наволочка покосилась и упала, раскрывшись, оттуда вывалилась одна кукла. Это была фарфоровая кукла-половинка[6] с тусклыми волосами, собранными в узел на затылке, в голубом платье с узкой талией и подушечкой в том месте, где должна быть нижняя часть тела. Медленно и осторожно Трисс присела около наволочки и подняла куклу. Подушечка была как раз подходящего размера, чтобы уместиться в ее раскрытой ладони, фарфоровая головка, шея и тельце были четыре дюйма длиной. Глаза куклы были прикрыты, изящные маленькие ручки сложены на кружевном вырезе и розочке на корсаже, как будто поправляли платье. «Ты просто кукла. Ты просто кукла. Ты просто…»
Первое движение было едва заметным. Крошечная ручка, нежная, словно рыбий хвост, чуть-чуть поменяла свое положение. Медленно, украдкой она потянулась к державшей ее руке Трисс, и та почувствовала, как маленькие холодные пальчики легко поскребли подушечку ее большого пальца. Кукла не повернула головы. Ее глаза были закрыты, и она наугад водила руками. Трисс потребовалась вся ее сила воли, чтобы не бросить куклу. Мысль о том, чтобы раздавить ее, сломать изящную шейку, словно стебель сельдерея, вызывала ужас. Рука Трисс дрогнула, но она попыталась сосредоточиться на мысли, что все это не на самом деле, ей просто мерещится.