Пес в колодце
Шрифт:
Приготовления заняли у нас целую неделю. Прежде всего, я должен был научиться быть Гурбиани. Я осмотрел тысячи фотографий и съемок с его участием (при случае, я изучил основы пользования видеомагнитофоном), тренировал жесты, позы, способ артикуляции, старался и в шутках быть таким же, как он, циничным и язвительным. Я научился узнавать около полутысячи наиболее важных личностей из окружения медийного магната; на основе его автографов я выработал его подпись; слава Богу, в этом новом воплощении рука у меня оставалась твердой и умелой, как когда-то. Одного лишь мне не удалось: полюбить Альдо. С каждым мгновением он мне казался все более отвратительным типом, слепленным из единого куска
Ну а какой у меня имелся выбор? Я, пришелец из прошлого, брошенный в самый центр преисподней XXI столетия? Быть может, мне вновь следовало стать бездомным, на органы которого в любой момент могли полакомиться безжалостные трансплантологи? Роль Гурбиани, несмотря ни на что, казалась для меня улыбкой удачи, шансом на возврат надлежащей роли для святой памяти Альфредо Деросси. А кроме того, я считал, возможно – и наивно, что как только пожелаю, мне можно будет из этой игры выйти.
Габриэль собрал для меня немного информации относительно Banco Anzelmiano. Это было почтенное учреждение, в течение многих поколений являющееся собственностью богатого семейства Заккария, которое с банком совершенно не намеревалось расстаться. Небольшим количеством акций владели и другие люди, но даже скупка их всех не дало бы контрольного пакета. Так что простейший метод, которым могло стать использование деньжищ Гурбиани для выкупа тайн Ансельмо, реальным никак не выглядел.
Тем временем, если медийный набоб становился для меня все более гадким, то Моника, при ближайшем знакомстве, делалась все более привлекательной. Эта хитроумная девица оказалась не только миловидной, но и весьма симпатичной. Как и моя эрцгерцогиня, родом она была из Польши – ее дет, тяжело раненный в тяжелых боях польского корпуса за Анкону, Болонью и Розеттину, познакомился с ее бабушкой, когда в качестве выздоравливающего проживал на одном из виноградников. Происхождение и славянская красота оставались единственным связующим звеном Моники Мазур с ее северной отчизной. Она не была сентиментальным человеком. С разоружающей откровенностью девушка рассказала мне, как пополняла свою студенческую "кассу", работая в качестве сиделки за пожилыми, то есть, дамы, которую имеющие средства пенсионеры нанимали для известных целей.
– И ты смогла решиться на нечто подобное?! – потрясенно воскликнул я.
– Бизнес есть бизнес, - отвечала Моника. – Впрочем, я всегда выбирала таких, которые, собственно, ничего уже и не могли, разве что поболтать, потрогать, полизать…
Без ложной скромности – это наилучшее определение характера синьорины Мазур. Хотя мне кажется, что это было характерным для времен, в которых ей пришлось жить. Женщины вели себя словно потаскухи, за исключением феминисток, которые пытались вести себя словно мужчины. Моника вела себя чрезвычайно свободно. В жаркие дни конца июня – начала июля она крутилась по дому в прозрачных трусиках и в микроскопическом лифчике, приводя к тому, что мое тело довольно-таки настойчиво напоминало мне, что я являюсь мужчиной, у которого почти четыре сотни лет не было женщины. И девушка быстро сориентировалась, какие мысли приходят мне в голову.
– Хотел бы меня?
– спросила она как-то вечером, глядя мне прямо в глаза с вызывающей усмешкой. А радужки у нее были, как у моей герцогини: синие. – Номер не пройдет!
– Но почему? – пробормотал я, багровый как рак. – Я возбуждаю в тебе отвращение?
– Вовсе даже наоборот. Я могла бы в тебя влюбиться. Только не люблю смешивать любовь с бизнесом.
Я не стал это комментировать. С какого-то времени у меня складывалось
Местные журналисты появились еще перед началом торжества. В ходе его проведения начали прибывать следующие. Еще перед тем, как мы сказали: "Да", с грохотом винтов приземлилась крылатая птица (похожий на машины, концепцию которых я когда-то выдумал, поглощая рисунки Леонарда) – вертолет с эмблемой SGC. Когда его пассажиры появились в дверях зала мэрии, я без труда всех их идентифицировал. Худощавый, нервный коротышка – это, должно быть, генеральный директор, Эусебио Розенкранц. Длинноногая красотка – это, вне всяких сомнений, моя секретарша и одновременно глава отдела по маркетингу, американка Лили Уотсон. Красивая сучка, которая, в соответствии со всеобщим мнением, жаркое тело модели (дебютировала она на развороте "Минеттио") соединяла с холодным мозгом типа жесткого компьютерного диска. Ну а мускулистый тип с взглядом ротвейлера соответствовал начальнику охраны, Луке Торрези.
В ходе церемонии вся троица всматривалась в меня с величайшим напряжением. Они как будто не верили собственным глазам. А ведь выглядел я именно так, как должен при подобной оказии выглядеть Гурбиани: белый костюм в полоску, пурпурная роза… Сотрудникам я послал улыбку. Те ответили кривыми гримасами. Ежесекундно срабатывали вспышки, что я старался принимать с естественной самоуверенностью. После завершения церемонии, когда все бросились ко мне, я остановил их, подняв руки.
– Уважаемые, - сказал я. – Это тихая и приватная церемония. На все интересующие вас вопросы я отвечу завтра, в конференц-зале на Пьяцца Гарибальди.
После чего мы удалились по эвакуационному маршруту, то есть через небольшие служебные двери, предназначенные для сотрудников магистрата.
Понятное дело, но встречи с моими ближайшими коллегами по корпорации избежать я не мог. Их я подождал в кабинете, предоставленном мне мэром. Лили покрывала меня поцелуями, ежесекундно вытирая глаза, как будто любой ценой пыталась выжать из них слезы. У Розенкранца была глупая мина кого-то, кто уже привык к мысли о скорейшем присвоении всего бизнеса, а теперь видит, как варенье исчезает из-под носа. Он обнимал меня, подскакивая, словно малыш ротвейлер, приветствующий своего хозяина. Чудо, что он хвостом не вилял. А вот Лука Торрезе всего лишь пожал мне руку и рявкнул:
– Черт, шеф, и куда это синьор подевался?
– Были у меня определенные неприятности.
– Это я предназначен для решения проблем синьора. По крайней мере, синьор мог дать знак, что жив.
– Поговорим об этом позднее, Лука. Сегодня я вступил в брак. И хочу побыстрее оказаться дома.
– А собственно, Аль, откуда ты выкопал эту попку? – шутливо начал Эусебио.
Закончить он не успел. Я схватил его за отвороты пиджака, приподнял вверх – ничего сложного, весил он всего сорок семь с половиной килограммов – и швырнул о стену.
– Это никакая не попка, а моя жена, direttore, и я требую, чтобы ты проявлял к ней надлежащее уважение!
– Ну да, конечно, извиняюсь, - мямлил тот.
Когда я его ударил, он, похоже, прикусил себе язык, так что из губ сочилась кровь, придавая его худощавому лицу вид физиономии карликового вампира.
– Шеф, если вы хотите отсюда валить, - предложил Торрезе, - вертолет прогревает двигатели.
– Все нормально.
Я направился к черному ходу. В коридоре мне встретился седеющего мужчину в костюме, к которому все относились весьма уважительно.