Первый выстрел

Тушкан Георгий Павлович

— Хлопцы! Каждому по вагону. Тут у солдат выменяешь не меньше как по две винтовки.

Пробегая мимо Юры, один из них крикнул:

— Глянь, Михайло! Зброя сама до нас в руки иде. Ты куда, хлопче, несешь винтовки?

— Как — куда? Командиру!

— А ты з яких?

— Я? Мы рабочая гвардия!

— И уси таки, як ты? Михайло! Не пийдем по вагонам, ось рабочая гвардия нашего сала та ковбасы визьмет. Сменяй нам винтовки на сало, хлопчик!

— А вы из каких?

— Мы? Мы просто

соби…

— Не могу. Не имею права. Это не мои.

— Що ты з ним, Грыць, балакаешь? Не хоче добром, визьмем так. А ну давай!

— Не дам!

Каждый парубок одной рукой держал закинутый за спину мешок, заполненный почти до половины хлебом, колбасами и салом. Поэтому он мог действовать только одной рукой. Схватившись за «свою» винтовку, каждый тянул ее к себе. Винтовки висели у Юры за спиной, одна на другой. Он прижал ремни локтями к груди, сжал пальцы мертвой хваткой и молча рванулся вперед.

Парубки с обоих боков перебросили облюбованные винтовки через его голову и стали молча дергать, чтобы разжать пальцы. Винтовочные ремни били Юру по рукам, но он все-таки не разнимал их. Парубки дергали — Юра валился то вправо, то влево.

— Давай разом, Грыць!

Парубки рванули сразу в обе стороны и так сильно, что Юрины пальцы разомкнулись и согнутые локти раздались.

— Сюда! На помощь! — заорал Юра и, рванувшись вперед всем телом, упал с загремевшими винтовками на асфальт и снова сцепил пальцы под грудью.

— Сюда, гвардейцы! — кричал Юра и подумал, что вот он мушкетер, а зовет гвардейцев.

Его сильно дергали, били сапогами в бока. Потом подняли над асфальтом и опрокинули на спину, но все-таки он не выпустил ремней, запутавшись в них не только руками, но и ногами. Юра собрал все свое упрямство. Его судорожно сцепившиеся руки было легче сломать, чем разнять.

— Чертова зимска щеня! — услышал он голос Грыця. Его назвали «зимское щеня», как тех подземных зверьков величиной с крысу, которые, если их раздразнить, высоко подпрыгивали в воздух и нападали даже на людей.

Чеботы больно ударили в ребра, ремни рванули руки в стороны — и парубки наконец заполучили винтовки.

Но тут почти рядом раздался окрик:

— Бросай оружие!

Грянул выстрел.

Брошенная винтовка больно ударила прикладом Юру по пальцам и грохнулась на асфальт. Цокот подкованных сапог быстро удалялся. Наклонившись над Юрой, солдат сказал:

— Вставай! Свои!

Он помог ему подняться и, видя, что парнишка совсем обессилел, сам понес винтовки к конторе дежурного по станции. Возле дверей дежурки рабочегвардеец принял их и стал расставлять вдоль стены.

— Неси в помещение, товарищ, — сказал Юрин спутник, — а то появились селюки, охотятся за оружием.

В дежурке под потолком ярко горела

большая керосиновая лампа, но было туманно от табачного дыма. Солдат, помогавший Юре донести винтовки, свалил их на деревянный диван. На полу уже лежало много оружия, даже куча бомб-«лимонок» и два пулемета. Юра поправил сваленные винтовки, чтобы они не упали, а свою, для надежности, снова повесил за спину.

— От кого? — спросил стоявший у окна командир, поворачиваясь к Юре.

— От П… Палея! — с трудом вспомнив фамилию Анархиста, ответил Юра.

Командир нагнулся, чтобы лучше рассмотреть лицо юного гвардейца.

— Дядько Антон! — крикнул Юра и, обхватив своего друга обеими руками за шею, крепко чмокнул его куда-то возле носа и почувствовал жесткие усы. — Дядько Антон! Дядько Антон!.. — кричал он.

— Юр! Хлопчик мой ридный! Та как же ты очутился здесь? Давай сядем, и ты расскажешь!

Высокий, крепкий, в блестящей кожаной тужурке и кожаном картузе, он сильно прижал Юру к себе. От него приятно пахло кожей, табаком и еще чем-то знакомым-знакомым, родным.

Юра присел на диван. Ноги его почему-то дрожали. Держась обеими руками за правую руку дядька Антона и не сводя с него взгляда, полного обожания и восторга, Юра мог только повторять:

— Дядько Антон! Дядько Антон!..

Но дядьку Антону сейчас было не до разговоров. В дежурке, куда рабочегвардейцы сносили винтовки, из угла в угол ходил пожилой, толстый, сердитый железнодорожник в красной фуражке и другой молодой, тоже в шинели железнодорожника. У двери стоял часовой с винтовкой, а еще двое рабочегвардейцев сидели возле пулемета «максим», привалившись спинами к стене.

«Красная фуражка» подошел к дядьку Антону и, расправив длинные седые усы, сказал:

— Гражданин командующий! Я требую, чтобы мне не мешали очистить путь. Воинский состав, который следует на фронт, уже пять минут ждет у семафора.

— Я вам сказал: когда отправим этот эшелон на Екатеринослав, принимайте встречный. И вообще — путь двухколейный…

— Это я понимаю, но станционные пути забиты. Я готов отправить эшелон, но вы же сами его задерживаете.

— Разоружим и отправим.

— Но поймите…

— Опять повторяю: если вы примете тот эшелон сейчас, пока мы не отправили отсюда отобранное оружие, у нас с комиссаром Временного правительства произойдет конфликт. На вашей станции будет вооруженное столкновение, бой. Вы можете лично пострадать.

«Красная фуражка» запыхтел, потом почтительно спросил:

— А нельзя ли ускорить разоружение?

— Постараюсь. Распорядитесь подать и поставить против дежурки паровоз, с которым прибыл из Екатеринослава наш отряд. Он направится обратно, транзитом через все станции…