Первый всадник

Кейз Джон

Теперь, год спустя, когда все почти забылось, деньги вдруг возникли, причем не от Национального научного фонда, а от какой-то небольшой организации, штаб которой располагался в маленьком особнячке позади Верховного суда в Нью-Йорке.

Энни никогда о ней не слышала. Мало того, она даже не знала, что Киклайтер искал другие источники финансирования. Он всегда такой. Вечно отмалчивается — наверное, чтобы оградить ее от разочарований. Ну и ладно.

Энни опустила бинокль, не отводя глаз от горизонта, усилием воли пытаясь заставить разводье появиться.

Но ничего не выходило. Был только снег, лед и...

И мутный изменчивый водоворот вдалеке. Обычная галлюцинация, как в книжке, которую неделю назад раздали физики. Впервые ее зафиксировали еще в девятнадцатом веке, когда команда исследовательского корабля прошла пешком до середины Баффиновой земли, после того как льды сломали, как скорлупку, их корабль.

По крайней мере хоть этого не случится. Стальной корпус «Рекс мунди» способен проломить пяти-семиметровую толщу льда.

Вот только двигался корабль страшно медленно.

Энни снова уставилась на горизонт. Похоже, там собирались грозовые облака. Только этого не хватало. Новый шторм.

Несмотря на множество слоев одежды, начиная с теплого белья и заканчивая необъятным красным пуховиком, Энни пробила дрожь. Ей и в самом деле было холодно, но возвращаться в теплую каюту не хотелось. Энни не покидало странное предчувствие, что если она прекратит всматриваться вперед, то разводье никогда не появится. А оно должно появиться. Чем скорее, тем лучше.

Ее взгляд скользнул в сторону Киклайтера, который тоже стоял на мостике, скрестив руки и устремив взгляд в горизонт. Наверное, нервничает, почти наверняка. Все решится в течение недели. Разумеется, он и виду не покажет. Старик никогда не дает волю чувствам.

Если не считать нетерпимости к чужим ошибкам. В Джорджтауне, да и в Национальном институте здоровья никто не сомневается в его таланте. Киклайтер — общепризнанный специалист по РНК-содержащим вирусам. Поговаривают даже о Нобелевской премии. Впрочем, сам Киклайтер не принимает эти сплетни всерьез.

— Трофеи меня не интересуют, — врет он в таких случаях.

Однако же как заслуженный профессор он исключительно непопулярен. Когда знакомые коллеги узнали, что Энни осталась у него на постдокторантуру, они в ужас пришли:

— Как ты собираешься терпеть этого Засрайтера?!

— Просто он стеснительный, — отвечала она. — Работа — вся его жизнь. И еще он плохо ладит с людьми.

Можно и так сказать. В самом деле, Киклайтер не особенно придирчив, никогда не ругается, никогда не таит злобы. Дело в том, что, если те, кто пытается с ним работать, не поспевают за полетом его мысли (как подавляющее большинство студентов), то он вынужден отвлекаться на объяснения. За это время первая мысль успевает испариться. Иногда очень важная мысль.

Если глупый вопрос приходится особенно некстати, лицо Киклайтера принимает знаменитое выражение, которое так любят передразнивать студенты. При этом он опускает плечи, наклоняет голову набок и принимается объяснять таким глухим голосом, что может показаться, будто

звучит какая-то запись — запись, препарирующая вопрос, как лягушку, виртуозно оголяя ложные посылки, как скелет несчастного земноводного.

Выдержать такое не шутка, но Энни вполне понимала, в какое раздражение можно прийти, если твое вдохновение в очередной раз загублено тупым вопросом.

Разумеется, об этом она помалкивала. Незачем хвастаться, что ты гений, который с полуслова понимает доктора Киклайтера. Хотя, если подумать... Ведь так и есть. Иногда удается не отставать от него ни на шаг и даже временами обгонять...

— Лучше вернись в каюту, милашка.

Энни подпрыгнула. Голос раздался у самого уха, сердце чуть не выскочило из груди от неожиданности.

К этому она так и не привыкла — вынужденная интимность, вызванная шумом корабля, до сих пор сводила ее с ума. «Рекс мунди» сминал лед с невероятным грохотом, «как великан, жующий камни» — откуда эта цитата? Плюс неумолчный рев дизелей. И члены команды, и физики давно притерпелись к постоянному шуму — они достаточно много времени провели на ледоколах. Восемь океанологов привыкли переговариваться между собой какими-то знаками, а когда приходилось общаться с кем-то еще, они, не мучаясь формальностями, подходили и начинали кричать прямо в ухо.

Странное, неприятное чувство — мужской голос у самого уха, теплое дыхание у самой шеи. Энни к этому не привыкла. Даже когда видела, что к ней кто-то подходит, то инстинктивно пыталась отпрянуть, как от поцелуя. И тут же чувствовала себя идиоткой. И краснела, как сейчас.

Подошел Марк, старший из физиков. Он снова наклонился, и сейчас Энни только чуть вздрогнула.

— У тебя щека обморожена.

Марк на собственном лице показал, где именно. Энни покачала головой, но Марк сурово нахмурился, а когда она ткнула пальцем в Киклайтера, схватил ее за локоть и затолкал в укрытие.

В тепле от одежды шел пар.

— Ты ему что, сиделка? — Марк мотнул головой в сторону двери.

— Он ни за что не заметит, если обморозится. Я просто...

— Ты сама не заметила, как обморозилась. — Марк снял защитные очки и осмотрел ее щеку. — Поверхностное, на небольшом участке. Не волнуйся, я проверил профессора, у него все в порядке. Чем ты там занималась? Мне сказали, что ты больше часа проторчала на одном месте.

— Я высматривала воду.

— Успокойся. До нее доберемся за час, если не меньше. Энни недоверчиво на него посмотрела.

— Вода в прямой видимости.

— В прямой видимости, — повторила она, не зная, верить ли.

— Надо же быть такой подозрительной! Иди сама посмотри, — сказал Марк и потащил ее к иллюминатору. — Видишь небо над горизонтом? Видишь темное?

— Да, — кивнула Энни, — буря надвигается. Марк покачал головой:

— Нет, не буря. Это не облака. Я уже не раз повторял, здесь редко выпадают осадки. В Техасе и то больше. Арктика — настоящая пустыня.

Энни покосилась на горизонт через затемненное стекло иллюминатора.