Первый ученик
Шрифт:
— Самохин, — еле сдерживая гнев, сказал Швабра, — шли бы вы лучше домой. Спросит вас попечитель что-нибудь, а вы ни тпру ни мя. Только весь класс осрамите. И, во всяком случае, я вас предупреждаю: если вы при попечителе выкинете какую-нибудь штуку, сегодня же вылетите из гимназии. Если же будете вести себя хорошо, то я попрошу за вас Аполлона Августовича, чтобы…
— Мне и так, и этак вылетать, — равнодушно сказал Самохин.
— Ну, смотрите же, — погрозил ему пальцем Швабра и обратился к классу: — Так помните: тридцать седьмой параграф.
— Афиноген Егорович, — жалобно спросил Амосов, — а если я собьюсь? Если забуду? Мне уж кажется, что я все забыл. Страшно как-то. Он очень строгий, попечитель?
В классе засмеялись. Швабра и тот улыбнулся:
— Ах ты, Коля-Коля. Ты же у меня первый ученик. Не робей, дружок. И вы, Токарев, глядите повеселей, я и на вас надеюсь, — повернулся Швабра к Мухомору.
«Ишь, как самого себя выручать, так и Токарев стал хороший», — с досадой подумал Самоха и многозначительно кашлянул.
Швабра невольно повернулся в его сторону.
— Как вы мне надоели! — желчно заметил он. — Уберите руки с парты!
Он круто расправился бы с Самохиным, но побоялся, как бы тот при посещении попечителем класса не выкинул какую-нибудь штуку. «Завтра я тебе покажу!» — подумал он и, приказав всем сидеть смирно, оставил класс.
Самохин подошел к Мухомору, посмотрел на него многозначительно и спросил сурово:
— Ну как, Володька?
— Что? — удивился тот.
— Так… Ничего… Будешь Швабру спасать?
Мухомор вспыхнул.
— Ты что же это? — грозно сказал он. — Думаешь, я Амосов?
— Не знаю… Посмотрим…
Мухомор растерялся, и гнев его быстро перешел в обиду. Почувствовал: готов заплакать. «Только этого не хватает», — испуганно подумал он и от этого снова вспыхнул и расплакался. Вскочил, сжал кулаки и чуть не бросился на Самохина.
— Иди ты к черту! — крикнул он. — А то…
Самоха радостно улыбнулся, ласково показал язык и пошел к своей парте. Сел и сказал Корягину:
— Ох, Мухомор и парень! Я за него — все.
— Что — все? — не понял Корягин.
— Да все. Руку за него себе отрубить дам. Честное слово. Ей-ей, не вру. Не парень, а…
Самоха даже не знал, какие бы слова придумать для Мухомора.
— Не парень, — сказал он, — а прямо-таки, черт его знает, какой хороший. Вот если бы все вы так.
И вздохнул.
Посидел, подумал, поднялся тихо и опять подошел к Мухомору.
Тот спросил сердито:
— Чего тебе? Иди. Я с тобой не…
— Во! — перебил Самоха и засучил рукав. — Хочешь, отсеки руку? Глазом не моргну.
— Да ты что, сбесился? — выпятил глаза Мухомор. — С ума сошел?
— Эх! Ничего ты не понимаешь, Володька, — улыбнулся Самохин, — и вдруг — хлоп его по спине. — Идол ты рыжий! И шут тебя знает, откуда ты такой взялся.
Мухомор ничего понять не мог, посмотрел пристально в голубые глаза Самохи. А тот присел рядом, вытащил из кармана перочинный
— Ты не смотри, что он сломанный. Он острый. Хочешь, возьми себе. Берн.
И не успел Мухомор опомниться, как Самоха проколол себе руку, выдавил каплю крови, обмакнул в нее перо и написал на тетрадке: «Помни Самоху».
Сложил аккуратно ножичек, сунул его изумленному Мухомору в карман и убежал.
Мухомор встал, посмотрел ему вслед. Защемило сердце. Жалко стало ему Самоху. Понял: ведь это Самоха прощается с ним. Порылся в кармане, ничего не нашел, чтобы подарить ему взамен ножичка.
— Ну, ничего, — решил Мухомор, — я тебе сделаю приятное… Будешь ты, голубоглазый, доволен мною…
А в классе снова Попочка.
— Слушайте, — сказал он шепотом, — если его превосходительство войдет к вам, не громыхайте партами. Вставать и садиться тихо и вместе. Не устраивать базара. Ты что, Корягин, носом дергаешь? Платка у тебя нет? Ты мне при попечителе дерни, я тебе дерну. Медведев, подбери живот. Что ты, как бегемот, раздулся… Ну, слушайте. Вот я вхожу… Представьте себе, что я попечитель… Что вам тут смешного? Самохин, чего зубы скалишь? Чего смеешься?
— Смешите, вот и смеюсь, — просто ответил тот.
— Глупо. Так слушайте же. Представьте себе, что я попечитель. Вот я вхожу и говорю вам: «Здравствуйте!»
— Го-го! Хо-хо! Ги-ги-ги! — прыснули со всех сторон гимназисты.
Попочка обиделся:
— Дурачье! Тише. Замолчите! Вы должны ответить: «Здравия желаем, ваше пре-во-схо-ди-тель-ство!» Поняли? Ну, слушайте: здравствуйте!
— Здравжелам, ва… ди… во… ство!..
— Отставить! Стадо, а не люди. Косноязычные ишаки. Говорите отчетливо, по слогам. Ну, еще раз: здравствуйте!
— Здравожелаво, ва… ше… ва… ди… ше… во!
— Ну, куда это годится? Не торопитесь, Чле-но-раз-дель-но. Ну, еще раз.
Минут пять бились, пока, наконец, постигли сию великую «премудрость».
— Но это еще не все, — горячился Попочка. — Надо встать одновременно и без малейшего шума. А когда попечитель скажет: «Садитесь» (да не вздумайте без приглашения сесть, я вам тогда так сяду!), опуститесь одновременно на скамейки, а обе руки положите на парту. Сидеть, не горбиться, глядеть на попечителя и не нахальничать. Если вызовут к доске — идти с левой ноги, подойти, Шаркнуть, чуть-чуть опустить голову. Начнем. Приготовьтесь. Здравствуйте!
В класс заглянул и сам директор — Аполлон Августович. За спиной его стоял Швабра. Мелькнула в дверях и пышная фигура отца Афанасия.
Директор не сказал ни слова, осмотрел пол, стены, самих гимназистов и, шепнув что-то Швабре, пошел осматривать другие классы.
Швабра и батюшка — гуськом за ним.
Шествие замыкал Аким с медным колоколом в руках.
По случаю прибытия попечителя колокол был вычищен самоварной мазью и сверкал, соперничая блеском не только с Акимовой медалью, но и с вызолоченным воротником самого Аполлона Августовича.